Здесь, у Ворот в Азию, молодого львёнка встречали с явным превосходством и скрытой опаской, желая в битве испытать того, кто посягнул выступить супротив владыки всего Востока. Тем временем сам Дарий стоял в других воротах, открывающих путь в Египет, – в узкой долине Пинара среди Аманских гор близ Иссы. Ход между ними был один – вдоль побережья моря, на котором, словно на пастбище, паслись тучные стада галер и табуны триер персидских. Флот македонцев, шедший вдоль берега, едва пробивался сквозь заслоны и отставал от пеших полков. А путь по суше лежал вдоль кованой цепи греческих полисов, бывших под властью Дария, и был путём сражений, который должен измотать ретивого царя с его полками, отбить охоту ко всякому движению не только в глубь Востока, но и в полудень. Если даже македонский львёнок и добредёт до Иссы, то отсюда, даже с самой высокой кручи, не позреть на Стражника Амона, ибо до Египта ещё сорок дней пути и цепь новых крепостей Сирии и Палестины…
Всё это Александр знал или предугадывал и не единожды, отдаваясь на волю чувств и воображения, в мыслях прошёл вдоль моря и достиг заветных нильских берегов. И даже битву на Гранике предвидел: когда воочию позрел на реку и густую россыпь тяжёлых персидских конниц, будто забытый сон вспомнил! А потому спешился, велев увести подалее верного Буцефала, – было видение, погибнет конь в первой схватке, – сел на другого коня и с гетайрами сам встал на правый фланг, а Пармениона с тяжёлой конницей и с ходу, без всякой остановки, невзирая на вечер и ночь грядущую, послал вперёд. Ведомые им фессалийцы и прочие союзники от греческих полисов числом более двух тысяч перескочили Граник и ввязались в битву. Александр же тем временем с агемой и пехотой, ступая супротив потока, двинул в середину разрознённого строя персов. И лишь когда ступил на противоположный берег, узрел врага – суть греки! Наёмные гоплиты из полисов Эллады, бывшие на службе у Дария, дважды враги, и посему с удвоенной отвагой он врубился в строй.
И уже следом, на ходу сбиваясь в фаланги, двинулись пехотные полки.
Все случилось так, как мыслилось: сатрапы Дария, дошлые, лихие полководцы, не ожидали столь стремительного натиска и скоро утратили власть над войском. Передние ряды не выдержали, конницы попятились и стали сминать пехоту, спешащую на битву, две волны схлестнулись, и скоро всё обратилось в хаос. Напрасно сотские начальники кричали, вопили глашатаи и рогачи трубили в рог – тем самым они сеяли лишь смуту и панику, подставляя под македонские мечи и копья сломленные ряды. А рубить бегущих с поля брани равно что косить траву по ветру – лишь косу поднимай, сама повалится. Или зубристый серп подсовывай под жито, собранное в горсть…
В какую-то минуту, влекомый схваткой, царь узрел одного из сатрапов Дария и, вырвавшись вперёд своей агемы, оказался в гуще отступавших персов. Меч, раззадоренный десницей, сам доставал врага, и медью облачённые головы со стуком сыпались на землю, словно зерно перезревшее. И вдруг сатрап, прикрытый воинами, должно быть, осознал позор свой или не захотел быть уязвлённым в спину. Вздыбив коня свечою, развернулся и вскинул меч, желая смерть принять лицом к лицу.
И царь в единый миг признал его! Это был рус – тот самый, с которым он сходился в поединке близ Ольбии! Только на сей раз не бич в руке, суть долгий сарский клинок, блеснувший алым на закате солнца. Багровый этот луч вознёсся над головой царя и на мгновение замер.
Он не успел и крикнуть «Зопир, убей его!», произнести слова, увязшие в сознании так крепко, что даже змеи Мирталы не в силах были вытянуть сей соли. И роковой обоюдоострый меч-кладенец из закалённой стали обрушился, разрубая золочёный железный шлем, словно белые перья, которыми был увенчан!
Перед очами полыхнула молния, и, ослеплённый, царь на миг узрел лик смерти – её оскал щербатый.
– Я за тобой пришла!
Но это оказался Клит Чёрный: склонившись из седла, он стаскивал остатки шлема и звал:
– Жив, государь?.. Ошеломил зело?.. Коню, эвон, досталось…
Царь всё ещё был в седле, осевший конь не завалился на бок – лежал на брюхе, раскинув ноги, а из разрубленной головы его стекала пенная кровь.
Всё, как воображалось!
И тут узрел он то, чего не бывало в мыслях: на земле лежала десница руса, отсечённая по локоть! И пятерня сжимала не сарский меч, но рукоять бича…
– Коня государю! – распорядился Птоломей. – И новый шлем подать!
Он уже спешился и вкупе с иными пажами из агемы кружился возле. А по обычаю эллинскому был целый ритуал, как следует подводить царю коня, как голову увенчивать шлемом, и дабы соблюсти его, потребна четверть часа. Александр сам выхватил повод, вскочил в седло.
Отрубленная рука с бичом не умерла и всё ещё шевелилась, истекая кровью.
– Добычу поднимите! – Он указал перстом. – И поднесите мне. Да только не спугните…
