Чуткие к слову, усердно исполняющие всякую его волю, пажи в тот миг не вняли! И даже Птоломей ровно его не услышал и ненароком пнул десницу руса, принимая для Александра новый шлем. И в тот же миг бич ожил, перевоплотился и вырвал голову из пятерни. И это был не мелкий гад, которым забавлялась мать, суть великий ядовитый полоз! Раздвоенный язык стрельнул в пространство, змей приподнял голову, встряхнулся и уполз меж конских ног в траву.
А в деснице очутился меч. И сам сатрап безрукий валялся подле, насквозь пронзённый дротиком…
Знамение его преследовало, но суть вдруг приоткрылась! Не прибегая к искусству толкователей и оракулов, он озарился мыслью: что, если этот пригрезившийся чубатый рус с бичом – божий перст, предостерегающий от безрассудства, от юного пыла и ярости? Грозный и суровый знак, спасающий от смерти?
И на дору близ Ольбии сей варвар выбил из седла, однако же не позволил умереть от чёрной и дурной болезни! Не яду дал – мерзкого и отвратительного гноя, которым способно излечиться…
Невзирая на головокружение и нетвёрдость ног, царь приподнялся на стременах и огляделся: битва завершилась полной победой! Гетайры ещё катились по холмам, настигая пеших и конных персов, а пехотинцы вязали пленённых гоплитов, как вяжут рабов – за шею, и счёту им не было. Как не было счёту тем, кто уже остался на поле брани бездыханным, а кто ещё корчился от ран и просил пощады.
– Труби всеобщий сбор, – велел он Птоломею. – К исходу ночи нам быть под стенами Пергама.
Но тот, распалённый схваткой, вдруг воспротивился: велик соблазн был гнать, истребляя супостата, покуда не опустилась тьма. И Парменион его поддержал, призывая преследовать врага. Старый полководец знал: чем больше нанесёшь урона в час, когда противник сломлен, тем легче будет завтра, когда он придёт в себя, залижет раны и вновь встанет на пути.
Царь непреклонен был, ибо иначе мыслил. Объятые страхом, персы, впервые испытав удар неотвратимый и сокрушительный, более пользы принесут живыми, нежели мертвыми. Не сам македонский львёнок – они станут сеять страх и понесут тревогу и смятение, мол, спасайтесь, не полки идут и не фаланги прежнего Филиппа, а суть бич божий.
Они и впрямь понесли молву, ровно огонь степной, где более дыму, нежели пламени. Сей вал уже к рассвету накрыл Пергам, и жители его, презрев все строгости сатрапа, открыли город. Персы бежали дальше, к Смирне и в Сарды, вздувая угарный, дымный слух, но Дарий, будучи в тот час на побережье Исского залива, ничуть не волновался. Он в какой-то мере даже потворствовал дерзости македонцев и не казнил сатрапов, сдающих города, ибо замыслил втравить полки царя в недра Карии, чтобы захлопнуть все ворота и запереть их здесь, как в клетке зверя. А чтобы потрафить львёнку и не спугнуть, не вызвать подозрений в хитростях, велел время от времени кормить зверёныша горячим мясом с кровью, позволив лишь двум крепостям стоять, как подобает.
Но Александр, наученный Старгастом возбуждать стихии естества, пускался в зыбкий путь своих воображений и зрел замыслы врага. Должно быть, персы полагали, молодой царь, увлекшись лёгкими победами, с ходу пойдёт на приступ Милета, где укрылись остатки войска с Граника. А он лишь делал вид, что осаждает город, сам же дождался кораблей, на коих перевозили тяжёлые баллисты и стенобитные машины, явившись к крепости во всеоружии.
Победы царь не праздновал, но крови вражьей вкусил сполна, да не охмелился ею и с холодной головой пошёл к столице Карии.
И по пути, минуту улучив и отстранив подалее пажей агема, призвал к себе походного волхва, отпущенного Мирталой в услужение сыну. Ветхий старец уж не сидел в седле, а ехал в обозе, под войлочным укрытием кибитки вкупе с утварью для воздаяния жертв и чародейства.
– На переправе через Геллеспонт и ныне, на Гранике, мне знак был, – поведал ему царь. – Пастуший скуфский бич пригрезился, восьми колен. И всякий раз я мыслил взять его, как добычу. Но бич перевоплощался в змея и уползал. Что означают сии знаки?
Они условились с Арисом хранить в глубокой тайне всё то, что приключилось в Великой Скуфи, и посему до Македонии долетали только смутные слухи о царском поединке по жребию, о чуме аспидной и о том, где теперь войско, ушедшее в полунощь. Открыться перед данниками Иллирии, Фракии, тем паче перед Элладой было смерти подобно: молва о поражении в единый миг всколыхнула бы, прежде всего, Коринфский союз греческих полисов, с такими трудами подтверждённый после смерти Филиппа, а смиренные окрестные народы вновь бы восстали против владычества. И можно было на долгие годы забыть о походе встречь солнцу и прозябать, утверждая порядок, или вовсе отвести свой взор от Востока. А посему царь сам пустил молву, будто Зопирион, оставив Ольбию в покое, повёл полки в глубь Скуфи путём, коим Арис мыслил выйти к Рапейским горам и берегам Синего моря, которое на греческий манер именовалось Оксианским озером. Сюда же должен был прибыть и Александр, двигаясь с боями сквозь полуденный азиатский пояс, чтобы, соединясь и приумножив силы, завоевать весь Восток, вплоть до Ганги.
