Об истинной цели его похода из всех живых и смертных знали лишь два человека – он, македонский царь, и учитель Арис. Третьим был громовержец Зевс, коему возносили жертвы. Философ уверял: никто во всей Элладе, и уж тем паче на Востоке, не ведает и не должен ведать, куда и за какой добычей Александр ведёт полки, ради чего и во имя чего творит сей беспримерный подвиг. Подвиг, в лучах которого померкнет поход Ясона за золотым руном, воспетый поэтами. Для всех иных, даже особо приближённых, довольно было тех знаний, о которых судачили на всех распутьях и торжищах. К примеру, мудрый воин и полководец Парменион был убеждён, что молодой царь отправился за Геллеспонт не славы поискать себе, а утвердить власть Македонии над миром. Клит Чёрный знал: поход на персов, замысленный ещё Македонским Львом, предназначен, чтобы смирить и покорить чванливых эллинов, указав им место. А Птоломей и вовсе не желал ничего знать, всецело доверяя своему царствующему брату, и жаждал заполучить в наложницы одну из дочерей самого Дария. И даже Каллисфен, вскормлённый Арисом, как собственная тень, не был посвящён и свято верил, что движет Александром не только месть за прошлые обиды, нанесённые Элладе; имея ум проницательный, он зрел подспудные мотивы и страсти, скрытые у всех македонцев, как дурные язвы. Будучи варваром по духу, царь исполчился супротив варваров Востока, дабы возвыситься над ними и доказать свою эллинскую суть. И для того нацелился в Египет, чтобы самоутвердиться, приняв на себя сан фараона, сына бога Ра.
«О, как беспросветна глупость! – думал Каллисфен, с любовью взирая на царя. – Да разве удавалось кому-нибудь, ежеутренне умываясь, смыть родимые пятна с лица? Их только тронь или сковырни, и кровь не остановишь…».
Все заблуждения подобные след было пестовать и поощрять, дабы не выдать ненароком тайны, упрятанной под многие одежды суждений и домыслов. Но появление на поле брани всадников на разукрашенных слонах навевало мысль, что Дарий разгадал, куда и зачем нацелился македонский львёнок. Мало того, успел предупредить варваров Бактрии, Великой Скуфи и Индии, а те, в свою очередь, прислали полки, дабы встретить общего неприятеля на дальних подступах к своим святыням.
– За каждого пленённого слона с седоками – особая награда, – изрёк свою волю царь. – Не видывал ещё этих животных и всадников живыми…
И повёл гетайров на левый фланг супостата, откуда доносился трубный рёв слонов: там, где-то в тылу у своего войска, был Дарий!
На сей раз агема окружала царя так плотно, что ни дротики, ни мечи противника не доставали – долетали лишь брызги его крови. Натиск македонской конницы был столь силён, что персы дрогнули, попятились, пехота, шедшая за конными, и вовсе побежала, не вступая в схватку, однако слоновий невеликий строй упёрся, осыпая наступающих тучей стрел и дротиков. Животные ревели, оглашая поле брани звуком незнаемым, ибо уху свычно было внимать ржанию коней да невольным возгласам бойцов, разящих супостата. А к зычным воплям слонов примешивался звериный рык и свист верблюдов, крик ослов, и Александру мыслилось: эти голоса суть варварский глас Востока, исторгнутый из глубинных недр! И хоботы слоновьи, ровно змеи вьющиеся, – щупальцы таинственного зверя!
Увлечённый, а более восхищённый видом и криком диковинных животных, царь не заметил вовремя, как конница персов перескочила речку и глубоко вошла в ряды македонцев, разбивая их клином. Фессалийские всадники, фракийская пехота и греки не выстояли под натиском и, отступая, обнажали фланг македонской фаланги, которая сошлась с наёмными гоплитами персов, сцепилась и увязла намертво, лишив себя способности к манёвру. Клин персов прорубался сквозь редеющий заслон и мог вот-вот вонзиться в подреберье!
Неведомо откуда сквозь глас Востока прорезался клич; кто первым выдохнул его, исторг из горла, возможно, сам царь, того не зная.
– Вар-вар!
Клич сей усилился в тот час и вмиг взметнулся в небо, заглушая даже крик слоновий:
– Вар-вар! Вар-вар! Вар-вар!
И когда обратился в громогласный рёв, бранное поле содрогнулось! В жаркий полудень озноб охватывал всякого, кто это слышал. С прибрежных скал посыпались каменья, а море охватила рябь, словно перед смерчем, когда вода волнуется по кругу. А возмущённые стихии естества, достав небес, в них отразились и пали вниз, впитываясь в плоть и кровь бойцов, как благодатный дождь в иссохшую до трещин ниву.
Что стало с теми, кто ещё мгновение назад почти согнулся под ударом персов! Плечи расправились, ростом взметнулись втрое выше, и древка копий, лезвия мечей вдруг удлинились! И тут слоновий строй перед агемой расступился, диковинные звери побежали в гущу строя персов, сминая пеших гоплитов. Клин конницы, что целил в подреберье, внезапно обломился, как меч ломается у рукояти, превращаясь в хлам. Нанизанные на копья, всадники взметнулись вверх, и лошади без седоков, сбившись в табун, стали щипать траву.
