Храмовая стража была слепа или не ведала сути драгоценности и блага, которые приносит имение монет. Для египтян в оазисе Амона они были ровно сор, ну или цвет, облетевший с дерев и никому не нужный, ибо потребен лишь плод. Теряясь в мыслях, чем же ещё испытать и искусить охрану, Каллис до полудня потом ползал в траве и пыли, собирая деньги, и только тогда заметил недоумение на лицах стражи: они взирали на него точно так же, как многомудрые эллины на простодушных варваров. Не зря философ, отсылая Александра в Египет, изрёк наставление, де-мол, страна сия есть сердцевина мира, суть родина богов, где нет законов, приемлемых для Середины Земли, где высшей ценностью чтут Свет и Время – всё то, что даётся иному миру даром. По крайней мере, так считает мир. У них на Ниле даже царь именовался светом, ибо «фараон», или иначе «хараон», на многих наречиях означает «свет он».
А свет есть бог.
Царь вошел в храм тёмным, но на исходе второго дня явился просветлённым и уже был в одеждах фараона. Полосатый немес лежал на голове и плечах, увенчанный двойной короной, красная золотая кобра вздымала голову, и распускал крыла белый стервятник. Не взор бы голубой и не свежая короста раны на щеке, оставленная росчерком вражьей стрелы, Каллис не признал бы Александра. Четыре дюжих носильщика храмовой стражи несли его в носилках, увитых искусной резьбой: признанный за сына богом Ра и получивший сан фараона, македонец был притомлён. Из сражения выходил ещё более мужественным и сильным, по крайней мере, глаза блестели; из храма же хоть и зрячим, просветлённым, но изнемождённым, словно долго брёл пешим по пустыне. Верёвочная борода, свитая из шёлковых и золотых нитей, стояла не торчком, как на каменных изваяниях, моталась в такт шагам носильщиков и досаждала Александру ещё и нестерпимым зудом разъеденного потом подбородка. И было бы кощунством, варварством в столь торжественный час чесать, где чешется, и делать то, что хочется.
Арис однажды поведал предание о египтянах, которого не было даже у Геродота: будто в ветхие годы, когда народ сей пришёл на берег Нила из неведомых земель, лежащих за Рапеями, был по-варварски белокожим, бородатым и долгогривым. И здесь, под знойным солнцем, в жаркой стране сначала исчернел и скоро лишился волос на лице, и, мало того, образ мужей стал женоподобным: то, что росло, было жидким, жалким и вызывало потеху. Однако, по обычаю, царь, сын бога Ра, непременно должен был носить знак мужества и власти – бороду, связующую его с отцом на небесах. Тогда жрецы Амона недостающий волос на подбородке стали свивать из шёлковых нитей с проседью серебра или злата и воскладывать на лик всех фараонов. У Александра же борода курчавилась своя, по-варварски густая и с золотым отливом, но, придерживаясь эллинских правил, он дважды в день принимал бритье.
Носильщики доставили носилки на стан, наконец-то опустили наземь и пали ниц. Царь первым делом сдёрнул мужские прикрасы и почесался со стоном удовольствия. Чуткий к его нравам, Каллис самолично принёс бурдюк прохладной воды и дал умыться прямо на троне, после чего подал желанный холстяной рушник, спасающий от зуда.
– Благоденствия тебе, о превеликий и солнцеподобный сын Амона, – сказал подобострастно, но Александр услышал скрытую иронию.
Их, как пуповина близнецов в утробе матери, связывал учитель, и Каллису дозволялось то, что не прощалось другим, и сейчас летописец, должно быть, изнывал от любопытства, желая узнать поскорее все таинства обряда посвящения и истины, открытые оракулом. Однако царь не собирался вести беседы и обсуждать что-либо с историографом: для Александра, привыкшего к бесконечному движению, время, проведённое под сенью храма Ра в состоянии полного покоя, казалось бесконечным, и он жаждал действий.
– Возьми перо, папирус, – велел он, вскакивая с трона. – Впрочем, нет, мои слова начертаешь золотом по пергаменту, как Арис научил… Где Нил соединяется с морем, быть стольному граду моей империи!
Когда-то в период странничества философу удалось добыть у варваров малый сосуд вечных, таинственного состава, чернил, которые он преподнёс Каллису, дабы записывать великие дела, сотворённые царём Македонии. В этом походе историограф ещё не доставал заветного дара из сундука, хотя было немало одержано побед, достойных отображения золотом. И вместо того чтобы в тот час исполнить веление царя, суть фараона Египта, летописец обескураженно воздел руки:
– Я не ослышался, о пресветлый сын бога Ра? Ты хочешь возвести столицу в дельте Нила?
– Ты не ослышался, Каллис… – Царь вошёл в шатёр и повалился на ложе. – Пиши, что сказано… Именовать сей град Александрия.
– Но Аристотель советовал выбрать место в междуречье Тигра и Евфрата, в Месопотамии…
– Столице быть в Египте, – надавил царь. – На родине богов! Здесь будет середина моей земли… И место я изберу сам.
– Ты излагаешь, государь, волю оракула?
Дотошность летописца показалась неуместной, и не было желания обсуждать с ним таинство пребывания в храме.
