– Напиши указ: город воздвигнуть по моему проекту. А Музейон мира, сокровищницу мысли и высших творений человека должно возвести архитектору Динократу. Однажды он показывал мне план города Солнца…
– След бы спросить соизволения учителя, – посмел перебить историограф. – Прежде чем место выбрать…
Царь не внимал.
– Нет, это будет город-храм! – пробормотал он, опуская веки. – Я зрю его в своём воображении, лучистый город. А в его середине – чертоги Музейона и библиотеки. Это будет великолепный дворец, коего мир ещё не видел… Для всех иных строений… В том числе и для дворца фараона, довольно архитектора Клеомена. Невзрачность лишь высветлит великолепие!.. Пленённых в битвах гоплитов, а также персов, согдианцев и прочих… сводить пока в Ракоту. А также рабов из покорённых областей… Да, ещё призвать ученых! Философов, поэтов, естествоиспытателей… Ты почему не пишешь, Каллис?
Тот взял папирус, перо обмакнул в чернила, однако не поставил ни единого знака.
– Аристотель не одобрит выбор…
– Тебе ли рассуждать? Ты знай шурши пером… А воинам и воеводам указ будет таков… Прежде чем брать добычу и предавать огню города побеждённых… выискивать пергаменты, книги и свитки с тщанием прилежным. А также шедевры рукотворные из злата, серебра и камня… Всё, что восхищает взор! Дабы впоследствии переправить в Музейон…
– Уж не оракул ли надоумил собирать диковины? – усмехнулся Каллис. – Насколько мне известно, замысел похода совсем иной – мстить за обиды персам…
– В другой раз я диктовать не стану!
– Ну, полно, Александр!.. Столицей твоей быть новому Вавилону. А про Музейон от Аристотеля я ничего не слышал. Не след напрасно расточать запас золотых чернил. Оракулу ты оказал честь своим путешествием в храм Ра. А статус фараона – услуга Египту, который и так благодарен тебе за освобождение от владычества Персии…
После сражений царь не отдыхал, не предавался сну, а тут, изнемождённый, вдруг задремал, и золотистый лик его стал напоминать личину усопшего фараона. Обескураженный, историограф не стал записывать указы государя, а сочинил послание учителю, подробно изложив, как Александр посетил храм бога Ра в оазисе Амона, полагая, что тот и не вспомнит сказанного.
Однако спустя час царь встрепенулся:
– Прочти указы! Сдаётся, что-то пропустил…
Обычно чуткий к его нраву, летописец только в тот миг узрел не юношескую блажь в словах государя, но полную и мужественную решимость. Однако не смутился, ибо память не подвела. Глядя на чистый лист папируса, он повторил всё, что прежде услышал.
– И верно, не учёл! – вдруг спохватился царь. – Пиши! Сатрапам завоёванных полисов велю из сокровищниц храмов взять святыни. Искусные изваяния богов, молитвы, заклинания, гимны… Всё подлежит изъятию и препровождению в Музейон! В сей час же мои указы разослать, довести до разума и слуха. А мы немедля выступаем в путь!
И Каллис сделал последнюю попытку вразумить царя:
– На возведение столицы, с дворцами и чертогами, потребуется срок немалый. Дарий тем временем оправится, соберёт войска… Покуда ты собираешь редкости и манускрипты! Надолго оставаться в Египте весьма опасно, персы отрежут нам пути, запрут на Ниле, как в клетке. Уйдет много сил и времени, чтобы пробиться на Восток! А морем на кораблях нам не уйти. Флот супротивника господствует повсюду… И ещё подумай, что станет с войском, разжиревшим от неги и лени?
Тут Александр ровно ещё раз проснулся:
– Ты кто таков? Историограф или стратег, чтобы размышлять о сём? Удел твой слушать и скрипеть пером!
Столь резкой отповеди он не ожидал и в первый миг смешался. Воспитанный в одном гнезде с царевичем, он мыслил себя не равным, но особо приближенным и смел говорить то, что всем иным претилось. К тому же, отправляя войско в поход, философ завещал Александру во всём слушать советов летописца и даже так сказал:
– Не историографа даю тебе, не друга, а свои уста, свои глаза и уши. Посредством Каллиса ты станешь воспринимать явления, как я бы их воспринимал. В час трудный или роковой всё время держи рядом, под рукой, и речам внимай. Его слова суть мои наставления, ибо наш дух един!
А самому летописцу наказал быть выше негодования, обид, тем паче на царей, де-мол, такие чувства и философия несовместимы, они претят взирать на мир и видеть его суть.
– Я повинуюсь, о пресветлейший сын Амона, – на восточный манер поклонился Каллис. – Ты фараон и, несомненно, солнцеподобен, коль признан оракулом. Честить и чтить ныне станут тебя, лучезарный, однако же читать меня, походного писаря. Свет моей мысли пронзит тысячелетия, достигнув будущего, а сказ мой, вину подобно, со временем будет лишь крепнуть и хмелить потомков. Когда мы зрим великолепие дворца, нас восхищает не его владелец – искусство зодчего. Добро же, государь, пойду скрипеть пером… Но то, что наскриплю, останется в веках, на суд времён.
