– Добро, я повинуюсь!.. Но скажи, это ты был в царском саду Эпира?
Волхв медлил, и его молчание показалось ей красноречивее слов. Он прежде прятал взор, норовил отвести глаза, дабы не видеть её тела, но тут взглянул открыто, и в очах его вместе с отражённым взошедшим солнцем отразилось и вожделение. И от этого Миртала воспылала надеждой, легла на спину, свесила покорную голову и прикрыла очи.
И в тот же миг ощутила его руки и узнала их! Волхв брал масло пригоршнями и поливал на космы, расчёсывал, лаская меж перстами. Благоухающими ароматами в тот час наполнилось всё пространство, а душа замерла от нежности и желания, чтобы это жертвоприношение длилось вечно. Она утратила счёт времени, предавшись его чародейским ладоням, а он бережно втирал масло в кожу головы, едва касаясь корешков волос, оглаживал каждую прядку, и от его прикосновений снисходило великое блаженство – как тогда, в саду купальской ночью.
В какой-то миг почудилось, она засыпает или вовсе умирает, но не противилась этому, ибо что сон, что смерть несли с собою не ведомое прежде ощущение бесконечного восторженного полёта. Однако же и в сладостном забытьи Миртала ждала мгновения, когда Раз возьмёт её и наполнит пустой сосуд своим божественным семенем, но вместо этого услышала вполне земной, ворчливый голос:
– Довольно нежиться, государыня, теперь ступай.
Она очнулась, с трудом разлепила веки, коснулась головы и ощутила голый череп, покрытый шероховатой кожей. И изумилась сему, ибо не почувствовала прикосновения лезвия ножа – волосы спали с неё, словно сметённые лёгким дуновением ветра. Слетели и погрузились в чашу с благовонным маслом.
– Ступай! – строже повторил Старгаст. – В сей час я возмущу стихии, но тебе не след взирать на это.
От слов его враз исчезла невесомость тела, и тяжёлой волной окатило щемящее разочарование.
– Ты возмутил стихии, – со стоном проговорила Миртала. – Теперь возьми меня…
Волхв вожделённо озрел её и будто усмехнулся:
– Взял бы! С великой охотой… Но от соития сего родился бы раб покорный.
Томительный жар охватил голову, и она уже не внимала словам волхва.
– Войди ко мне! – со страстью умоляла. – Я никогда не жаждала так мужа!.. Иди на ложе, совокупись со мной!
– Какое благо – я скопец! – воскликнул он. – Не сносно б было слышать этот зов и стоны… Ну, полно, вот твои одежды!
– Но ты же чародей! Суть чудотворец!
Волхв оставался непреклонен:
– Встань и иди!
– Я воздала своими космами!.. А ты не взял меня?..
– Ты воздала богам! – сердито молвил он. – Но мнится мне, пробудилась лишь плоть… О жёны неразумные! Никак не возьмёте в толк, что жаждущая плоть не повод для совокупления. И призванные рождать богов рабов рождаете… Ну что же, государыня, не обессудь. Придётся душу пробуждать огнём. Теперь иди в свои покои и жди!
Миртала восстала с ложа, непослушными руками облачилась в одежды.
– Тому и быть, муки разделим поровну, – сдобрился он и подал сосуд. – Вина мне принесёшь, самого крепкого, когда вновь призову…
Походкой неуверенной она ступила на лестницу, спустилась вниз и, покинув башню, внезапно узрела на её верхней боевой площадке малый огонь: волхв возжёг ее волосы, бывшие в чаше с маслом! Но голову её лишь опалило на миг, как бы если пламя всего только лизнуло кожу, и в тот час утренний ветер с моря остудил жар. Миртала бежала с оглядкой, и по мере того, как на башне костёр сей разгорался, огонь всё чаще доставал её, принося сиюминутную и нестерпимую боль. И нельзя было уклониться от этого пламени!
Вернувшись в свои покои, она намочила плат и повязала им голову, однако к палящим всплескам теперь ещё добавился отвратительный запах горящего волоса, наносимый неведомо откуда. Меж тем на башне робкий огонёк обратился в сверкающий столп, видимый из окон покоев, и жители Пеллы всполошились, побежали взглянуть, что же там сотворил Старгаст, однако никто не посмел войти к волхву.
Испытывая муки, Миртала металась по своим палатам, не зная, как утешить боль, и та плотская страсть, что довлела над нею, словно растворилась в страданиях. Мало того, вкупе с каждой обжигающей волной и дурным, едким дымом она чуяла, как подступает отвращение к тому, кого возжелала. В порыве уже иной страсти возникали мысли отомстить скопцу!
Стараясь погасить палящий пламень, она и морской водою поливалась, обмазывалась маслом, по совету верных служанок прикладывала оливковые листья, мерзкую слизь медуз и, наконец, в исступлении, уткнувшись головой в холодный камень, вздумала отравить волхва. Рождённая в отчаянии мысль уже не казалась столь чудовищной, напротив, внезапно одухотворила её настолько, что боль стала утихать и вовсе отступила. Но в тридевять возросла жажда мщения! Призвав к себе кормилицу-эпириотку, бывшую при ней в замужестве, велела раздобыть яду, сама же тем временем глянула в окно и узрела, что огонь на башне по-прежнему вздымается до небес, но более не обжигает!
