– Всё оттого, что своих богов отринул, а новых не обрёл. Но от твоего неверия мир не изменится…
– Я тебя зарежу, волхв! – воскликнул ослеплённый негодованием царь.
– Зарежешь, и твоя жена рабичича родит, – невозмутимо промолвил тот. – Ровно через три дня, на праздник Аполлона. И будет образом в тебя! Хромой, с единым глазом, ровно циклоп, и ещё заячья губа… Коли пожелаешь – испытай, верно ли я предсказал.
Казнящая рука слегка ослабла.
– Отчего же хромой? И без глаза? Когда я цел!
– От вражеской стрелы лишишься глаза, а дротик разобьёт колено… И будет это скоро, царь. Таковым же и наследник будет, коль помешаешь мне.
– Но зачем ты снял космы с головы Мирталы? – спросил он то, о чём не собирался спрашивать.
– Не сними волос, она бы родила не земного сына Божьего, а Бога.
– Бога?..
– Так говорят мне звёзды… А ты знаешь, царь, всякая жена хоть и лишена ума, но подвольна силам божественным. Через свои космы связана с небом… Тебе ведь нужен наследник престола, а не бог? Коих и так довольно. Родись твой сын богом, Македония останется без великого и могущественного царя.
– Отчего же она должна родить рабичича?! Если убью тебя?!.
– От неблагоприятного расположения светил на небосклоне.
– Не верю! – прорычал царь. – Ты посмеялся надо мной!
– Добро, зарежь и испытай, – промолвил волхв так, словно речь шла не о его жизни. – Проклятие возвратится и вновь падёт на тебя и на Мирталу. Подумай, кого ты хочешь? Гоя, несущего свет твоему царству? Наследника, который покорит Элладу и мир преклонит перед троном Македонии, устроив его по справедливости? Или безвольного, безглазого урода с заячьей губой?..
Филипп уже в отчаянии воскликнул:
– Но почему с заячьей?.. У меня уста без ран и язв!
– Нож твой в моей спине достанет плоть нерождённого младенца и рассечёт ему верхнюю губу.
Сказав так, вновь воззрился на солнце и заболтал ногами.
Царь был обескуражен, однако гнев его хоть и умерился, но ещё пежил сердце калёным железом:
– Когда же срок Мирталы рожать, коль не через три дня?
– Пока не знаю, – легкомысленно отозвался звездочёт. – Наступит ночь, позрю… Если не засну крепко, – зевнул и потянулся при этом. – Но сдаётся мне, не ранее, чем в конце летнего месяца скирофариона. А то и в гекатобеоне…
– Ты что же, принимаешь меня за глупца? Несведущего мужа?
– Помилуй, царь, и в мыслях не бывало!.. Я возмущу стихии естества и сдвину время. А вкупе с ним и срок, когда Миртале разродиться сыном.
Македонский Лев схватил его за шкуру и поставил на ноги:
– Мой придворный лекарь научил меня!.. Даже богам неподвластно продлить его. И коли день пришёл, а плод созрел, на час не задержать во чреве!
– Верно, наложницы налгали тебе и наустили, – засмеялся волхв. – Из зависти, что сами не способны родить царевича и сына Раза… Не слушай их, царь! Они несчастны. Но если будет твоя воля, и их лона могу избавить от скверны. И зачнут они, и выносят, и произведут на свет по сыну. В один день и час… Только слово молви.
– Довольно мне одной Мирталы!.. Придворным на потеху буду!.. Нет, я должен убить тебя, чародей.
– Зарезать просто и всегда поспеешь. Но давай поспорим! Если исполню своё слово и Миртала родит, когда я захочу, – оставишь меня при дворе. И назначишь кормильцем наследника. Ну, уж коли обману – убьёшь…
Будучи воином, Филипп оценил храбрость его и жертвенность. К тому же наконец-то вспомнил пророчество волхва, благодаря коему смирил подвластные народы и своё желание одарить его.
– Добро, – сказал. – Испытаю тебя в последний раз… Но это жребий твой, и ты его бросил.
Однако же этот провидец узрел его тайную мысль!
– Ты, царь, сейчас вспомнил, что одарить хотел… Так подари мне твой засапожник.
– Зачем тебе нож? – спросил тот обескураженно.
– Покуда ты был в походе, космы отросли, – посетовал волхв. – А по зароку скопцам не пристало носить волос. Твой засапожник весьма острый и годится для бритья.
Тем самым и вовсе обезоружил Македонского Льва. Он преподнёс ему нож, удалился в свой дворец и уже через минуту никак не мог вспомнить, что же произошло на башне, куда он бежал, дабы убить волхва? Мыслил гнев выместить, но вместо этого одарил звездочёта и стал будто бы сам не свой – некая прежде неведомая робость одолевала!
Так миновали оставшиеся до разрешения Олимпиады два дня, и на третий придворный лекарь сообщил Филиппу, что жена его вошла в предродовую горячку, помещена им на стол и к полудню должна разродиться.
– Но вот беда, – помедлив, обескураженно промолвил он. – Я осмотрел Олимпию… Она невинна!
– Ты сговорился с ней!
– Помилуй, государь! Я присягаю!.. И сам немало удивлён…
– Что это значит?
– Я врач и видывал немало рожениц, – стал увиваться лекарь. – И слышал о зачатии непорочном… Но всё молва! Сего не может быть, ибо не может быть никогда в природе… Однако же если лона не рассечь и дитя не вынуть, жена твоя не разродится и умрёт. Вкупе с младенцем. Дозволь мне сотворить, государь, царское сечение.
Филипп в тот миг подумал: час испытания настал!
– Добро, я дозволяю!
