Она перевела глаза на Флора, и мне почудилось, что в этом взгляде было презрение — презрение ко мне. Возможно, она ничего в точности не знала, но, конечно, по крайней мере догадывалась о том, чем занимался Флор, пока она была в церкви, и, вероятно, решила ему за это отплатить. Вот, наверно, и всё. Подтверждение, что моя догадка верна, я усматривал в том, до чего ловко ей удавалось меня игнорировать. Очевидно, я был всего лишь средством к достижению цели, но это приключение не помогло ей избавиться от ревности или гнева (или то была просто досада из-за растраченных впустую сил и времени?), да и я сам как-то чересчур легко, без сопротивления позволил ей себя использовать, так что в итоге она начала меня презирать — за мою бесполезность. Я всегда сразу же замечал, если у женщины были задние мысли, если она завязывала интригу со мной только затем, чтобы загладить что-то другое. Притом у меня всегда возникало ощущение, будто рядом с нами находится некто третий, — и то, что оскорбило бы другого, мне даже доставляло удовольствие. В итоге, мне нравилось смотреть на такую женщину и вспоминать, как все было, какой была она, и о том, что она ни разу не отвела взгляда.
Однако чем дольше я размышлял, тем менее правдоподобным казалось мне, что этих двоих связывает — или когда-то связывало — нечто вроде любви. И что такого особенного было в том, что он, в неделю раз, отлынивал от работы час-другой, если это было его единственным пороком? Они с Геммой были одной командой, тесно спаяны между собой, почти что единый организм. В таком случае разве не было любое действие каждого в то же время действием их обоих? Как ни был уверен я сначала, в конце концов я не знал, отчего она так себя повела: то ли поддалась мгновенной прихоти, то ли, возможно, все произошло не случайно, и она, вопреки внешней видимости, уже давно поджидала удобного случая. Поскольку меня (из тщеславия?) очень занимал этот вопрос и получить на него ответ хотелось бы, я в субботу оставил свои солнечные очки на кухонном столе — так, чтобы их сразу было видно.
Ровно в девять утра в воскресенье — звучные удары колокола, возвещавшие начало службы, плыли над землей — я постучался в дверь дома. В течение минуты ничего не было слышно. Колокола перестали звонить, но в воздухе еще стоял гул. Я уже намерен был постучать снова или дернуть за кольцо, но тут расслышал, как скрипнула дверь внутри, а вскоре распахнулась и входная дверь. Я считался с возможностью встретить на пороге Флора, который по воскресеньям иногда уходил из дому позже жены. Но дверь отворила Гемма, хотя мне опять показалось, что передо мной стоит незнакомка, тем более что на ней был другой костюм, не тот, что неделю назад, и она была сильнее накрашена.
— До чего же ты забывчивый, — сказала она.
— Совсем напротив, — ответил я.
Она повернулась и пошла обратно в дом, я следовал за ней — так близко, что она должна была ощущать мое дыхание на своих волосах, на коже затылка. Миновав сени и кухню, мы вышли к лестнице, которую я когда-то фотографировал (как подсказал мне, вернее, чуть слышно шепнул внутренний голос), поднялись, прошли мимо спальни, в которой стояли две неприбранные кровати, разделенные тумбочкой, — и оказались в конце коридора, у входа в комнату, где было совсем пусто, если не считать плетеной из ивовых прутьев корзины для белья. На полу лежала подстилка, два на два метра, темно-оливкового цвета; она выглядела как коврик для гимнастики или, скорее, японское татами. На стене висела бежевая пластмассовая кропильница. У меня мелькнула мысль, что в этой комнате раньше жил старик, но я тут же перевел взгляд на Гемму. Она остановилась посредине коврика, спиной ко мне. Окно было прямо перед ней, и мне — из-за ослепительного света — виден был только ее силуэт. Я не двигался с места.
— Разденься, — произнес я нетерпеливым шепотом.
Она слегка повернула голову, так что обозначился ее профиль.
— Разденься, — повторил я, после чего она — нестерпимо медленно — начала расстегивать пуговицы на блузке, одну за другой; потом вдруг сорвала с себя всё и бросила на пол. Быстро подойдя, я взял ее за руки, которые она прижимала к груди, повернул ее к себе и крепко стиснул… За все это время она не произнесла ни слова, но издаваемые ею звуки были настолько красноречивы, что казались каким-то особым языком. Мне стало ясно: никогда еще не встречал я женщину, способную настолько забыть себя, отдаться настолько полно, а значит, женщину настолько чувственную. И я не просто вообразил себе, будто она позабыла обо всем на свете, — нет, в самом деле, даже дверь в комнату так и осталась распахнутой настежь… Скажи я что-то, спроси ее о чем-нибудь, она бы, вероятно, удивилась, что я нахожусь в комнате.
