Он появился на телеэкранах, во всей своей красе, вместе с женой и повадками, через пару недель после того телефонного разговора…
В декабре 95-го, на одной неосторожно посещенной тусовке, меня подстерег генерал Коржаков. Подстерег — и начал прилюдно соблазнять.
Генерал предлагал мне перестать безобразничать в программе «Куклы», осознать ошибки молодости и войти в кремлевскую команду. Сорок минут я, как мог, выскальзывал из этих бывалых рук.
При расставании Коржаков сказал нечто туманное:
— Нам ведь жить в одной стране…
— Я надеюсь, — столь же туманно ответил я.
Дело было перед выборами 1996 года, после которых, в случае победы Зюганова, на Родине мне было не жить все равно.
На этот диалог с поразительной искренностью среагировал стоявший неподалеку Управделами Президента России Павел Павлович Бородин.
— Но нам-то отсюда уезжать некуда! — сказал он, показав на себя и Коржакова.
Помолчал и добавил:
— А здесь у нас все есть.
За полчаса до этого чистосердечного признания (как раз в ту пору, когда генерал, взявши под локоток, выгуливал меня по ресторанному залу «Рэдиссон-Славянской») этот самый Бородин вышел из соседнего зала — уже хорошо взявший на грудь и оттого ставший еще обаятельнее и раскованнее.
А моя жена в эту пору, ни жива ни мертва, следила за моими променадами под ручку с пьяноватым ельцинским опричником.
Бородин увидел одиноко сидящую за столиком молодую интересную женщину — и задал вопрос, выдавший в нем главного завхоза страны. Он спросил:
— Чья?
Сидевшие вокруг дамы ввели его в курс дела. Узнав, чья, Бородин с симпатией и как минимум отцовским чувством сказал моей жене:
— Уходи от него — и возвращайся к жизни!
Кстати, об этой самой их «жизни», в которой «все есть»…
В начале девяностых Сергей Пархоменко, будучи во Флоренции, наткнулся на лавку, в которой делали оттиски больших гравюр с видами города. Шлепали их там по старой технологии, на камнях, «под старину»…
Склонный ко всему прекрасному, Пархом купил несколько пейзажей, по $35 за штуку, и спустя какое-то время увидел такие же — в Кремле! Дело было как раз после знаменитого многомиллиардного «бородинского» ремонта…
Пархоменко поинтересовался у местного краеведа: что это за гравюры такие? Ему важно ответили: Флоренция, шестнадцатый век.
Ах, заглянуть бы в смету…
Сам Павел Павлович Бородин этим кремлевским ремонтом страшно гордился и охотно рассказывал под телекамеру, как по Георгиевскому залу ходили Клинтон с Шираком, разглядывали раззолоченные стены и потолки и ахали:
— Вот это да! Вот это да!
Интонацию этого изумления несколько уточняет одна реплика, брошенная во время той экскурсии. Изумленный президент Франции напомнил президенту США:
— И они просят у нас деньги!
Моего соавтора в программе «Итого» звали «Исаков-Каряев»…
Блестящему коллективному перу Юры и Саши принадлежали и «Газеты будущего», и сюжеты из рубрики «Зоология». Незабываемо описание призывников, которые, «кося влажным глазом, уходят от призыва на длинных плоскостопых ногах»…
Из лучших шуток Юры и Саши — наградной лист для сотрудников кремлевской администрации. Вовремя слинявший от Лужкова к Путину г-н Ястржембский получил от Исакова и Каряева орден «За неоднократную верность», а вышеупомянутый кремлевский завхоз Бородин — медаль «За взятие без спросу».
Тут уж я не утерпел и дописал в скобках («посметно»).
За ельцинским инфарктом страна наблюдала честными глазами президентской пресс-службы: у президента ОРЗ, он четвертую неделю в реанимации, и ему с каждым днем все лучше!
А рукопожатие, как у Терминатора, и крепчает не по дням, а по часам. Ну, вы помните…
И вот — ближние подступы к Центральной клинической больнице, осенняя ночь, холодрыга с ветром в придачу. К Наине Иосифовне, выходящей из больничных дверей, бросается стайка журналистов:
— Наина Иосифовна, как Борис Николаевич?
И она, в порыве искренней материнской жалости, воскликнула:
— Ребятки, что ж вы стоите тут, мерзнете? Идите домой, завтра в газетах все прочтете!
Тяжеловатый, парадоксальный юмор Бориса Ельцина должен войти в учебники нашего зыбкого ремесла.
Из признаний белорусского «батьки» Лукашенко:
— Я президенту России всегда говорил: «Ты мой старший брат!». А он мне отвечал: «Только ты никому не говори!».
Некоторое время Европа пыталась перевоспитывать Лукашенко. В 1996 году «колхозного диктатора» даже свозили во Францию. Водили по Парижу, рассказывали о французской выборной системе, о местном самоуправлении, независимых СМИ…
Батька смотрел, дивился, слушал с огромным интересом…
Старания оказались не напрасны: Лука отобрал для своей несчастной Родины кое-что из французского опыта! И, вернувшись в Белоруссию, первым делом накинул себе пару лет президентских полномочий.
Чтобы было не пять лет, а семь.
Как во Франции!
