И вот однажды захожу в лифт вместе с какой-то теткой, задумался о чем-то своем, уже на автомате нажал кнопку — и ну прыгать. Тетка в угол забилась, глаза по пятаку, приготовилась отбиваться от сумасшедшего.
Не местная. В первый раз в нашем лифте…
В городе Кимры Тверской области есть интернат для страдающих олигофренией.
От хлебосольного государства больным на содержание выделяется, полной чашей, несколько рублей в день на человека, и давно бы умерли они на радость местного собеса, но олигофрены оказались людьми жизнелюбивыми — и завели подсобное хозяйство.
И вскоре выяснилось, что это их хозяйство — чуть ли не самое рентабельное в области: коровы, птица, грибы, ягоды… Самим хватает, да еще продают жителям окрестных деревень!
Секрет оказался довольно прост. Дело в том, что олигофрены:
а) не пьют;
б) обожают работать.
У них от труда, видите ли, улучшается самочувствие.
И милости просим — 120 % рентабельности! То есть русский олигофрен помаленьку тяготеет к голландцу.
Персонал на них не нахвалится.
— Если бы все наши люди были такие… — мечтательно сказала кастелянша…
— Тужа́, Пержа́ и Воя.
Гастроли по областным клубам с давних времен называются у артистов Вятского драмтеатра соответственно: затужу, запержу и завою…
Гастроли Театра Сатиры в славном сибирском городе К. были приурочены к 350-летию города. Весь городской бюджет ухнул в наглядную агитацию: над унылыми улицами полоскались транспаранты, напоминавшие о юбилее…
Стояла страшная жара. Актеры, с голодухи, без горячей воды в гостинице, обливаясь потом, играли «Женитьбу Фигаро», под Моцарта и Россини, в костюмах на вате. Отыграв, они выходили в город, где не было ничего, кроме юбилейных транспарантов.
И вот однажды в закулисной тьме актриса Зоя Зелинская, споткнувшись о непредвиденную ступеньку, с хорошего размаха ударилась головой о балку.
И этот удар нежданным образом подытожил юбилейно-гастрольную тему:
— А-а-а! — страшным голосом закричала Зелинская. — Триста пятьдесят лет ТАКОГО ГОВНА!
…не для того, чтобы ездить, а чтобы враг не прошел!
Это сформулировал великий театральный худоджник Эдуард Кочергин.
В телевизоре, весь во фраке, в римских Каракаллах, под флорентийский оркестр, пел, по случаю Нового года, Пласидо Доминго. Двое мятых-небритых сидели у телеэкрана — в России, на краю света, в глубокой ночи. За окном расстилался пейзаж, как будто взятый целиком из фильма «Сталкер»…
— А он жив? — спросил один, кивнув на Доминго.
— Да вроде жив.
— Что-то его
Где тебе его не видно?
Мне было лет, наверное, тринадцать, а значит, на дворе стояло начало семидесятых. Мы с отцом шли по улице 10-летия Великого Октября (после того, как выяснилось, что это был переворот, улица снова стала Никольской).
И вот по этой самой Никольской, имени Великого Октября, улице шел пьяненький мужичонка с гармошкой и собачкой на веревочке. Он извлекал из гармошки нескладные звуки и подтопывал ногой, собачка подлаивала.
И отец сказал:
— Смотри. Горьковский мастеровой… Какой у него сейчас век?
И сам себе ответил:
— Какой угодно.
Да, это у нас не время такое. Это — такое место…
Несмотря на предупреждение, почти тысяча рыбаков вышли на ладожский лед. Льдина откололась, шестеро погибли, людей снимали ночью вертолетами…
Рассказ об этом спасенного — в прямом эфире на телевидении. Он полночи лежал на льдине, а рядом с ним лежал его десятилетний сын; льдина таяла, и человек ждал — погибнет он вместе с ребенком или их успеют спасти…
Успели.
В конце программы ведущий спрашивает:
— Ну что, еще пойдете на рыбалку на Ладогу?
И человек, улыбаясь, отвечает:
— Обязательно!
На свадьбе вместо водки пили метиловый спирт, сворованный на производстве. К утру десять человек умерли, еще полтора десятка ослепли.
Через пару дней уцелевшие собрались на поминки.
Допили метиловый спирт, оставшийся со свадьбы, и тоже умерли.
А мы еще удивляемся, почему здесь опять голосуют за коммунистов и гэбэшников…
А вот еще одна очень страшная и очень русская история.
В конце девяностых, под Ельцом, попали в автокатастрофу артисты пятигорского «Рыжего театра». Они ехали в Москву.
В половине шестого утра на спуске Толя, сидевший за рулем, не увидел грузовика, ехавшего впереди. У грузовика были заляпаны грязью габаритные огни, в лощине стоял густой туман…
Двое ребят погибли, жена Толи много месяцев лежала в больнице… Сам он, тоже весь переломанный, сидел в местном СИЗО и давал показания. Душевные муки парня, попавшего в переплет, местные милиционеры успокаивали так:
— А-а, это в лощине, на спуске? Ну, там каждый год кто-нибудь насмерть бьется! Место такое.
О том, чтобы в этом месте — с туманом, спуском и скользкой дорогой — поставить какой-нибудь знак и пару фонарей, речи по-прежнему не шло. Как и о том, чтобы сделать что-нибудь приличное с Родиной вообще.
«Место такое».
