Аркадий Райкин был необычайно ревнив к чужому успеху – вплоть до того, что отбирал роли у партнеров по сцене. Иногда – целиком, как в случае со знаменитым «Авасом», игравшимся аж в трех вариантах: сначала Карцевым и Ильченко, потом Карцевым, Ильченко и Райкиным, а потом – Карцевым и Райкиным, уже без Ильченко.
А иногда худрук просто откусывал у сослуживцев самые сладкие реплики. Рассказывают, что однажды он попросил легендарную костюмершу Зину…
Нет, сейчас самое время отвлечься, чтобы рассказать, почему эта Зина – легендарная; точнее, как она легендарной стала! А стала она ею в одночасье, не пустив в райкинскую гримерную министра культуры Демичева.
Тот решил посетить артиста в антракте, а артист лежал на кушетке с привычной таблеткой валидола во рту. И Зина сказала: нельзя, он отдыхает. Ей напомнили: это министр культуры! И тогда Зина произнесла фразу, немедленно сделавшую ее легендарной.
Она сказала:
– Министров много, а Райкин один.
И встала в дверях, как триста спартанцев. И Демичев вернулся в свою ложу.
Но вернемся к истории об отнятых репликах. Однажды перед самым спектаклем Райкин попросил Зину позвать к нему в гримерную артиста N. (допустим, звали его Сережа).
– Сережа, – сказал ему Аркадий Исаакович, – какой там у тебя текст?
– Где? – уже чуя недоброе, уточнил артист.
В такой-то миниатюре, ответил Райкин.
Сережа сказал текст.
– Как-как? Еще раз…
Сережа повторил.
– Ага, – сказал художественный руководитель. – Сережа, давай сегодня я это скажу.
– Аркадий Исаакович, – взмолился артист, – но у меня только одна эта реплика и есть! И потом, зрители так смеются…
– Сережа, – тихо уточнил Райкин, – а ты думаешь, у меня смеяться не будут?
Известный советский кинорежиссер обрадовал Аркадия Райкина:
– Вы – наша совесть…
Аркадий Исаакович мягко остановил эти неумеренные обобщения.
– Извините, совесть у каждого своя.
Юный Константин Райкин вел донжуанский дневник: записывал впечатления от начинающейся мужской жизни…
По всем законам драматургии, однажды Костя свой дневничок забыл, в раскрытом виде, на папином рабочем столе – и, вернувшись из института, обнаружил родителей, с интересом изучающих эту мемуаристику.
– Да… – сказал папа. – Молодец, Котя… Я в твои годы был скромнее, – заметил он, чуть погодя.
– Ну, ты потом наверстал, – заметила мама, чуть не испортив педагогический процесс. Но педагогический процесс только начинался: Райкин-старший вдруг сменил тему.
– Знаешь, Котя, – сообщил он, – у нас в подъезде парикмахер повесился…
«Котя» не сразу уследил за поворотом сюжета:
– Парикмахер?
– Да, – печально подтвердил Аркадий Исаакович. – Повесился парикмахер. Оставил предсмертную записку. Знаешь, что написал?
Райкин-старший взял паузу, дал ребенку время сконцентрировать внимание и закончил:
– «Всех не переброешь!»
– Но стремиться к этому все-таки надо! – смеясь, добавляет Райкин-младший, рассказывая эту поучительную историю спустя десятилетия…
На фестиваль «Кинотавр» привезли живого Майкла Йорка.
Неподражаемый Тибальт, уже совершенно седой, в белом полотняном костюме, стоял на лестнице у веранды летнего кафе, принимая признания в любви.
Это была работа булгаковской Маргариты на балу у сатаны: каждому уделить внимание! На чудовищном английском ему говорили комплименты, которые он знал наизусть тридцать лет, – но ни усмешки, ни гримасы нетерпения не промелькнуло на вышколенном профессией лице.
В это же время в двух шагах от Йорка группа девочек-подростков брала автограф у нашей эстрадной звезды. «Звезда» торопливо черкнула пару раз в блокнотики и раздраженно бросила:
– Ну все, хватит! Дайте отдохнуть.
И пошла по лестнице мимо артиста, о котором в силу возраста и общего развития понятия не имела. А Йорк все выслушивал слова любви и признания и улыбался в объективы «мыльниц», терпеливо дожидаясь, пока их хозяйки справятся с волнением.
Когда, дождавшись своей очереди, я спросил его, можно ли мне с ним сфотографироваться, он улыбнулся и сказал:
– Sure…
Сказал так, как будто всю жизнь мечтал только о том, чтобы сфотографироваться со мной…
Однажды жизнь свела режиссера Коковкина с Эдвардом Олби.
– Я ставил «Вирджинию Вульф», – сказал Коковкин. – И я уверен, что вскрыл все пласты вашей пьесы.
– Все шесть? – уточнил Олби.
Как играет Диззи Гиллеспи, я знал и, конечно, видел его на классической фотографии – с трубой, вывернутой к небесам, но как выглядит Гиллеспи без трубы, с ненадутыми щеками, понятия не имел…
И вот: год, наверное, восемьдесят восьмой, железный занавес накрылся ржавым тазом, и где-то в районе полуночи по уже не совсем советскому ТВ – милости просим, оркестр Диззи Гиллеспи!
То есть, что это его оркестр, я понимаю только по титрам на старой пленке: группа черных играет какую-то вещицу, трубачей несколько, но трубы все почему-то стандартные, невыгнутые, и который среди них сам Гиллеспи, я не понимаю.
