– Разные люди приходили… Один, помню, пришел и начал рассказывать про космос. Вообще-то он пожарный, но пожаров-то нет, вот он и начитался. Сидит, рассказывает… Слушаю его, слушаю – и вспоминаю: у нас в Архангельском обкоме сидит один тип – антисемит и вообще страшная сволочь. Погодите, говорю пожарному этому, который про космос. И звоню в Архангельск. Скажите, спрашиваю, у вас там не намечается семинара по астрономии? (А звоню-то я из ЦК.) Намечается, отвечают! Отлично, говорю, я вам докладчика пришлю…
Академик широко улыбнулся и торжественно закончил:
– Четыре с половиной часа, бляди, слушали его!
В юных годах N. была любовницей большой советской «шишки», редактора популярной газеты. В числе главных характеристик «шишки» значился типовой партийный антисемитизм.
Ухнули в небытие восьмидесятые, пролетели девяностые, проползли нулевые… Партийная «шишка», приватизировав газету, стал миллионером, но стать миллионершей у N. не получилось: промурыжив до бальзаковского возраста, босс-антисемит отправил ее в отставку и перешел на подросших лолит…
Мы встретились с ней случайно на какой-то тусовке.
– Вышла замуж, – рассказала о себе N.
– И кто твой муж? – спросил я.
N. помолчала и ответила с плохо скрываемым торжеством:
– Еврей!
Дело было в Париже, на фабрике по производству резиновых женщин.
Журналист желтой российской газеты поинтересовался у хозяина фабрики подробностями кастинга: как определяется рост этих безотказных франсуаз? объем груди и талии? черты лица, наконец… Анонимные опросы? Квоты на худеньких и полненьких?
Хозяин заведения усмехнулся: какие, говорит, квоты? Я, говорит, в юности ухаживал за одной женщиной… Долго ухаживал… А она мне так и не дала. Теперь – вот!
И указал на ряд голых резиновых женщин с одинаковым, очень интересным лицом.
Сотрудник глянцевого журнала задумал слетать на халяву в Лондон, на Уимблдон.
Газетное начальство дало отмашку на эти немаленькие расходы, но с одним условием: журналист привезет эксклюзивное интервью с Андре Агасси! (Личная жизнь Агасси в то время жутко интересовала планету.)
Журналист прилетел в Лондон и сразу прилип к теннисисту, как банный лист – собственно, требовалась ему самая малость, буквально пара слов в диктофон, для оправдания слова «эксклюзив», а про личную жизнь Агасси он давно все мог рассказать сам.
Но чемпион раз за разом проходил мимо молча.
Турнир близился к концу; Агасси, круша соперников, летел к финалу. Российский журналист не сдавался, выныривая с диктофоном наперевес из-за каждого угла, и уже перед самым финалом подстерег теннисиста чуть ли не у дверей номера.
Тут чемпионские нервы наконец сдали, и количество стремительно перешло в качество.
– Пошел на хуй! – на хорошем английском закричал Агасси. – Ты меня заебал!
Подоспела охрана – и пинками погнала российскую журналистику прочь от теннисной элиты.
Через пару недель глянцевое издание вышло с фотографией великого теннисиста на обложке и анонсом: «Я смертельно устал, – заявил в эксклюзивном интервью нашему корреспонденту Андре Агасси…»
И попробуйте сказать, что перевод неточен!
…позвонил в желтую газету с предложением об интервью.
«Клуб самоубийц»! – это было круто даже по меркам сумасшедших 90-х. Пока этого перца не перехватили конкуренты, к идеологу суицида была отправлена журналистка.
Ожидался гвоздь номера, и ожидался не зря.
– Жизнь не имеет смысла! – витийствовал герой номера. – Надо уходить из бытия самим, смерть – это избавление…
Журналистка радостно кивала, и вдохновенный чувак навалил этой уцененной брюсовщины на печатную полосу.
…Он позвонил в ту же газету через восемь лет – и предложил сделать новое интервью.
– О чем будем говорить? – поинтересовались в редакции.
– Ну как же! – с готовностью откликнулся потертый временем ветеран суицида. – Жизнь не имеет смысла! Надо уходить из бытия самим…
Говорят, фамилия этого человека была – Шлипентох. Ну, может, и не Шлипентох, но что-то очень похожее. Он был обладателем роскошного баритона и работал диктором. Сначала на Всесоюзном на радио, потом еще каком-то…
А потом начал путешествовать по стране.
Потому что пил.
И неотвратимо допивался до того, что срывал эфир.
Начальство ярилось, но баритон, прочищаемый спиртовыми растворами, хуже не становился – и Шлипентоха снова брали на работу, благо страна большая. Города сменялись, как женщины; Шлипентох кочевал по России, как древний калмык.
Шли годы.
Однажды он проснулся от треска будильника. Голова привычно болела после вчерашнего. За окном было темно. Он добрылся до работы, сел в студию, прокашлялся, подождал, когда дотикают сигналы точного времени, и сказал:
– Доброе утро! Говорит…
И остановился, потому что понял, что не помнит названия города, в котором находится. Пермь? Вологда? Ульяновск? Но горела красная лампочка: шел прямой эфир.
И ветеран советского радиовещания, презрев географические подробности, закончил скромно и величественно:
– Говорит Шлипентох!
