– Я вас должен предупредить: это правая партия, – сказал Галесник.
– Замечательно! – воскликнул хозяин лавочки. – Все будет готово через два дня!
Но Марк решил довести эксперимент до конца – и, еще приблизившись, шепотом сказал:
– На майках должно быть написано: «Смерть арабам!».
– Я сделаю в три цвета, – без паузы ответил хозяин лавочки.
Мечта любого писателя – деталь, образующая портрет…
Письмо дяди Бони из израильского города Ашдод выпало на юного Марика из кипы старых родительских бумаг. Написано оно было в 1964 году на половинке знакомого всем советским школьникам тетрадного листа – за две копейки, с красными полями… – а на Марика выпало в 1990-м.
Марик, уже имевший к тому времени планы отъезда на ПМЖ, дяде Боне написал наугад – и вскоре получил ответ. Содержание ответа не так важно, как его материальное воплощение: письмо было написано на другой половинке того же тетрадного листа…
В Одессе живет фантастический человек – Борис Давыдович Литвак.
Дом на Пушкинской улице, с золотым ангелом над входом, где уже много лет бесплатно лечат детей, больных церебральным параличом, с бесплатной гостиницей для матерей по соседству… – этот дом один искупит половину грехов черноморского побережья.
Боречка (так он представляется друзьям, когда звонит) – человек алмазной крепости. Бывшего мэра Одессы он, депутат горсовета, много лет называл в лицо «гражданин Боделан», поясняя, что именно так принято обращаться к заключенным.
Боречка считал, что Боделану следует привыкать к такому обращению.
Когда «дом с ангелом» незадолго до выборов, в пиаровских целях посетила жена президента Украины, Боречка подвел итоги ее визита так:
– Приезд мадам Кучмы, – сказал он журналистам, – идет у нас со знаком плюс: после ее приезда ничего не пропало…
Художник Борис Жутовский (в дружеском просторечии – Боба) широко известен общественности с осени 1962 года: именно ему были адресованы знаменитые хрущевские слова на выставке в московском Манеже – об «абстакцистах и пидарастах»!
Спустя почти полвека, вслед за сексуальной принадлежностью, «абстракцисту» Бобе в одночасье поменяли принадлежность национальную…
Он стоял в московском дворе-колодце у своей мастерской и осторожно клал в машину холсты. Был тихий летний день. Через двор шла женщина средних лет, интеллигентного вида, в очечках. Возле Бобы, которого она видела первый раз в жизни, женщина остановилась и сказала:
– Завтра небось опять про Холокост врать будете!
И ушла.
С тех пор, не без вызова заявляет русский шляхтич Жутовский, я – законный еврей!
Название для графической серии Жутовского придумал Фазиль Искандер: «Последние люди империи». Были среди этих людей и гении, но встречались и убийцы.
Одного из них, генерала НКВД Судоплатова, Боба рисовал в начале восьмидесятых.
Бывший заместитель Берии предавался воспоминаниям. На постели, в глубоком паркинсоне, лежала генеральская жена Эмма Карловна и эхом повторяла ключевые слова. Под этот страшноватый парный конферанс Жутовский увековечивал черты одного из главных убийц эпохи.
– В начале тридцатых, – мерно излагал Судоплатов, – в Одессе появились антисоветские листовки. Написаны они были явно молодым человеком… Мы его, конечно, быстро нашли…
– Нашли-и… – сладострастно отзывалась Эмма Карловна.
– Нашли и тех, кто за ним стоял, – продолжал генерал НКВД. – Их всех, конечно, расстреляли. А насчет мальчика Косиор велел: не трогать.
Судоплатов взял паузу и завершил сюжет.
– И мальчика не тронули!
Он еще помолчал, суммируя прожитое, и вздохнул:
– Много было гуманного… Много…
– Мно-ого… – отозвалась Эмма Карловна.Виктор Шкловский, позируя, рассказывал Жутовскому подробности из жизни Лили Брик, и мемуары эти были самого непарадного свойства. И интриганка, и стерва, да и блядь впридачу.
Через пару часов Жутовский закончил работу:
– Поеду, Виктор Борисович.
– А вы сейчас куда?
– К себе, на Кутузовский.
– О! Подвезете меня? – спросил Шкловский.
– Конечно, Виктор Борисович. А куда подвезти?
– К Лильке поеду, чай пить.
Однажды Жутовский решил обзавестись, для солидности, костюмом, и по рекомендации друзей пришел к портному Соломону Ефимовичу, обшивавшему Литфонд.
– Что будем шить? – поинтересовался пожилой Соломон.
– Тройку, – твердо ответил Боба.
Соломон одобрил солидность выбора:
– По возрасту, по возрасту… Матерьяльчик?
– Свой.
Боба предъявил ткань. Соломон оценил:
– Финский. Хорошо-о… Приклад?
– Ваш.
– Пра-авильно…
