Зайдешь к нему, бывало, с текстом или за гонораром, а он и говорит: о, как кстати! Не в службу, а в дружбу – там как раз тираж пришел, поднимешь пару-тройку пачек?
Однажды в редакцию пришел один из наших постоянных авторов, Геннадий Попов, – и не один, а с каким-то еще человеком.
– О! – обрадовался Лившин. – Как кстати!..
Через минуту Гена и его спутник (которого Лившин видел первый раз в жизни) уже ехали в лифте вниз, чтобы не в службу, а в дружбу поднять в редакцию по паре-тройке пачек свежего тиража…
Спутник Гены исправно доволок пачки до редакции (последний пролет – без лифта), вежливо попрощался и ушел.
– А кто это был? – поинтересовался Лившин, когда дверь за гостем закрылась.
– А это был мой брат, – ответил Гена Попов. – Он бизнесмен, хотел дать пару тысяч долларов на журнал…
Вскоре в кресле главного редактора журнала «Magazine» Лифшина сменил Игорь Иртеньев. Зайдя однажды к нему, я обнаружил в кабинете гостя – модного молодого прозаика, номинанта Букеровской премии…
Говорили, как ни странно, о профессии. (Странно, потому что обычно пишущие люди говорят промеж собой о чем угодно, кроме этого.) Но разговор шел именно о литературе, – и разговор довольно кардинальный!
А именно: молодой прозаик отказывал мировой литературе в праве на жизнь. Немолодой поэт за мировую литературу заступался и, разделяя критический взгляд на частности, просил пощадить старушку в целом.
Я застал диалог в острой фазе: «старик Иртеньич» хлопал явно не первую стопку коньяка; номинант брезгливо морщился на фамилии, предлагаемые к рассмотрению. Он еще был готов считать своими коллегами Пруста и Джойса, ну, с натяжкой, Стерна, но остальные…
– Бел-ле-тристика! – надменно цедил букеровский номинант.
«Старик Иртеньич» еще выпил и пошел вдоль этой юной надменности, пытаясь понять, где она заканчивается. Довольно быстро миновав Бабеля и Толстого («Толстой не умел писать»), слово за слово дошли до Дюма…
На слове «Дюма» номинанта аж скривило.
– Это вообще не литература! – бросил он.
Тут Иртеньев встал. Глаза его горели темным огнем мщения.
– А «Париж, сударь, не вымощен батистовыми платочками!» – это вам не литература? – вскричал поэт.
Я понял, что сейчас стану секундантом.
Но дуэль не состоялась. Иртеньев насупился и замкнулся, и вскоре номинант ушел.
…А Толстой, действительно, писать не умел. Только почему-то плачешь всякий раз, когда старик Болконский прощается с сыном.
Иртеньеву позвонила старинная знакомая, преподаватель столичного вуза: не выступишь ли в институте? Студенты так хотят, так хотят… О гонораре было даже смешно спрашивать, и благородный Иртеньев, русский поэт о седьмом десятке, поперся пешим ходом через осеннее московское месиво читать стихи бедным, но благодарным студентам…
Был, разумеется, успех, после которого русский поэт о седьмом десятке вышел обратно в осеннее месиво и побрел домой. И увидел двух своих слушательниц, садящихся в отменную иномарку!
– Вас подвезти? – спросила та, что садилась за руль.
– Если можно, – обрадовался застенчивый Иртеньев. – Тут недалеко, до Белорусской…
– Стольничек, да? – уточнила любительница поэзии.
Место действия: джип с наворотами.
Действующие лица, они же исполнители: поэт Игорь Иртеньев, бард Михаил Кочетков, ваш покорный слуга и хозяин джипа, некто Леша – здоровенный детина, работавший в ту пору администратором у известного эстрадного артиста. Обстоятельства: едем вместе из посольства, где получали визы в Латвию…
Теперь – собственно история.
У светофора хозяин джипа увидел «уазик» военной автоинспекции и сказал:
– О! У меня в армии смешной случай был…
И начал рассказывать смешной случай. Звучало это примерно так:
– Это уже перед дембелем было. Иду старшим патруля, вижу – чурка, самовольщик! А у меня глаз наметанный, я сразу вижу: самовольщик. «Стой, ко мне!» – а он бежать. Ну, я за ним. А он, сука, маленький, но шустрый. Но я ж спортом занимался, у меня ж дыхалка – я на принцип! Пять минут за ним гонялся: он на станцию, я туда, он по путям – я за ним! И на запасных догнал! Он, сучонок, сдох через рельсы бегать. Догнал я его – и как дам по балде! Он с копыт – башкой об уголь (там склад был угольный) – ну и лежит. А я сел на рельсы, отдыхиваюсь, жду, пока ребята подойдут. И представляете – застудил яйца! Мне на дембель, а у меня вот такие вот стали, как у слона! А куда мне такие? мне ж на дембель! В медсанбате потом кололи какой-то гадостью – стали маленькие… Только чего-то совсем маленькие. А куда мне маленькие, мне ж на дембель…
И замолчал. А обещал смешной случай.
Он посидел еще, охваченный нежданным воспоминанием, а потом бросил через плечо Иртеньеву:
– Теперь ты смешное расскажи.
Игорь думал не больше трех секунд.
