Виктор Петрович, левачивший на своем «Мерседесе» восьмидесятых годов сборки, узнал меня по голосу, на светофоре разглядел – и завел разговор о политике. Полагаю: чтобы сделать мне приятное (я уже давно произвожу впечатление человека, которого хлебом не корми, дай поговорить о политике).
Некоторое время Виктор Петрович вслух рассуждал о неисповедимых путях собственного недавнего волеизъявления. Я, сказал он, сначала думал вообще не ходить. Ну их всех. А потом че-то посмотрел, посмотрел – и решил пойти.
– И за кого проголосовали? – бестактно поинтересовался я.
Виктор Петрович даже пожал плечами:
– За Путина. За кого ж еще?
Я не стал помогать с ответом, и Виктор Петрович самостоятельно провел анализ давешних претендентов на второе место. Анализ начался у Тургеневской, а к Сретенке уже закончился, причем ехали мы быстро.
– Ага, – сказал я. – А Путин?.. Ответ на этот вопрос тоже был готов,
– Во-первых, не пьет, – уверенно ответил Виктор Петрович. – Во-вторых: я помню, включаю телевизор, а он по-немецки говорит. Значит, голова-то на плечах.
Возразить было нечего.
– Вот только я не понимаю, – продолжил Виктор Петрович, – чего он вообще хочет?
– То есть? – не понял я.
– Ну, чего хочет? Вообще.
– Вы у меня спрашиваете? – уточнил я. – Ну.
– А почему у меня?
– Ну, вы же там, наверное, знаете…
(Леонид Якубович рассказывал: однажды ему пришло письмо от телезрителя – с просьбой передать это самое письмо Клоду Ван Дамму. Телезритель полагал, что все, кто появляется в ящике, там, внутри, и живут – и все промеж собой дружат. По той же, видимо, логике я должен был знать, чего хочет Путин…)
– Виктор Петрович, – сказал я. – Он ведь уже четыре года тут президентом. Теперь вы мне его еще на четыре года выбрали. И у меня же спрашиваете, чего он хочет.
Подумав немного, Виктор Петрович сказал:
– Ну.
– Я не знаю, – почти не соврал я.
Вскоре, расплатившись с учетом инфляции и бережно попрощавшись с положительным Виктором Петровичем, я навсегда покинул «Мерседес» восьмидесятых годов сборки. Некоторое еще время я думал о самом Викторе Петровиче (год сборки его головы могу только предположить, но, кажется, начало пятидесятых). Потом мои мысли перескочили на Путина. И правда же: и не пьет, и по-немецки говорит, как тот Чуковский Крокодил Крокодилович… И ведь чего-то, наверное, хочет…
Ну да ладно; у нас есть еще минимум четыре года. Может, расскажет.
Афиша в Нижнем Новгороде, обнаруженная мною через несколько дней после избрания Владимира Владимировича на второй срок, гласила: «Камера пыток продлена по просьбе публики».
– Перестаньте улыбаться, держите себя в руках!
«Звездой» меня сделала Генпрокуратура – в июне 95-го, уголовным преследованием программы «Куклы».
Все это было очень приятно и занимательно, но имело, разумеется, и оборотную сторону: мое имя стало появляться в прессе в самых неожиданных контекстах.
Поначалу я обижался и даже звонил в редакции, а потом плюнул – и виртуальный «Шендерович», окончательно отделившись от меня, зажил своей собственной жизнью.
Он эмигрировал в Америку и разводился с женой, оформлял ПМЖ в Германии и владел престижным московским клубом, говорил какие-то немыслимые пошлости в интервью, которых я вообще не давал, а однажды был госпитализирован с сердечным приступом.
Добрые люди сообщили об этом по телефону моей маме – по счастью, как раз в тот момент, когда у мамы был я сам.
Впрочем, случались и вещи приятные. Так, однажды из «Московского комсомольца» я узнал, что зарабатываю тридцать пять тысяч долларов в месяц. При первом удобном случае я, разумеется, позвонил олигарху Гусинскому и попросил привести платежную ведомость в соответствие с информацией в прессе.
Олигарх весело послал меня на некоторые буквы родного алфавита.
Наконец, в одно прекрасное утро, заглянув в интернет, я обнаружил висящий на пол-экрана анонс: «Шендерович обвиняется в убийстве испанки». Покрывшись холодным потом, я щелкнул «мышью». Через несколько секунд выяснилось, что речь идет об испанском хирурге Херардо Шендеровиче, у которого на столе во время операции умерла пациентка.
Ну, слава богу… То есть… ну, вы поняли.
Дело было в Петербурге, в гостинице «Октябрьская». Некоторое количество газет и радиостанций попросили об интервью, и я решил выболтаться с утра пораньше.
Нарезав утро по получасовые кусочки, ровно в половине одиннадцатого я встретил у лифта первую журналистку. Мы прошли в номер. Коридорная, сидевшая у лифта, проводила нас выразительным взглядом. Впрочем, не могу сказать, что мы ее сильно удивили.
У коридорной всё было впереди.
Через полчаса мы с девушкой вышли из номера. Девушка села в лифт, а через минуту из лифта вышла другая – и мы пошли ко мне в номер! Коридорная часто задышала. Когда мы проходили мимо нее, смесь презрения и брезгливости уже кипела на маленьком огне и переплескивала через край, постукивая крышкой.
