1999 год. Звонок из «Вечернего клуба».
– Скоро первое февраля – день рождения Бориса Ельцина. Что бы вы хотели ему пожелать через нашу газету?
(А в голосе ехидство провокаторское.)
– Здоровья, – отвечаю.
– А еще?
– Просто здоровья.
– И больше ничего не хотите сказать?
– Нет.
– Ну-у… – разочарованно тянет голос в трубке, – это редактор не напечатает…
Им надо было, чтобы я публично схамил.
У них подзаголовок: «газета московской интеллигенции».
В 2003 году мне позвонили из «Комсомольской правды» и сообщили, что хотят сделать меня ихним «Лицом года». Я от такой чести, разумеется, отказался: в период «мочения» НТВ «Комсомолка» выступила по полной программе: от эфэсбэшных «сливов» до прямого вторжения в личную жизнь журналистов. Да и вообще, желтоватый листочек, чего уж там…
Через какое-то время со мною пожелал поговорить по телефону главный редактор вышеозначенного органа. Поинтересовался причиной отказа – они ж со всей душой… Я изложил свои доводы.
– Зря вы так, – сказал на прощанье главный редактор.
Смысл этой фразы я понял довольно скоро: в «Комсомолке» появилось большое письмо читательницы, посвященное персонально мне. Шендерович выдохся, юмора не осталось, осталась одна злость…
У Цветаевой, по другому поводу, сказано было: «Еще вчера в глаза глядел…»
Поскольку желтой прессы я не читаю, то иногда оказываюсь не в курсе собственной личной жизни. А напрасно! Что-то такое они там знают…
Журналистка N., по праву давнего знакомства с моей женой, сделала ей недавно такое коммерческое предложение: когда, сказала, вы с Шендеровичем будете разводиться, дай знать мне первой, я опубликую интервью, гонорар – тысяча баксов – пополам!
Теперь жена меня шантажирует. Говорит, если что – она в плюсе…
Звонит девица из «Аргументов и фактов» и говорит:
– Мы бы хотели интервью с вами, с фотосъемкой у вас дома. Вы согласны?
– Нет, – отвечаю. Журналистка говорит:
– Ну и ладно.
И вешает трубку.
Журналисты, вообще, бывают талантливые – и очень талантливые.
В конце девяностых в Москву приехал с концертом Рей Чарлз, слепой черный гений. В числе прочего на первой пресс-конференции, его спросили:
– Как вам понравился Кремль? Переводчик, слава богу, выкрутился…
Светская жизнь бьет ключом. Неизвестный мне господин, невесть откуда добывши мой домашний телефон, приглашает на тусовку в честь открытия нового пивного ресторана:
– Встреча старых друзей! Приходите! Все будут!
– Кто «все»? – уточняю.
– Ну, вообще – все! Жириновский, Пенкин, Митрофанов, Аллегрова… Все!
Подходит ко мне как-то на улице человек, берет за руку, трясет ее, трясет, а потом говорит:
– Леонтьев! Молодец!
Чур меня… Ну этот хоть обознался. А другой (который не обознался) просто схватил за рукав и сообщил:
– Виктор! Вы – совесть России. Совесть России! Подумал и уточнил:
– Вы – и Хинштейн.
1999 год, концерт в Бостоне. После выступления стою, надписываю книжки эмигрантам: «Борису, дружески», «Льву Семеновичу, на память», «Инне, с симпатией»… Подходит дама больших достоинств, с брошью-роялем на выдающейся груди.
– Как вас зовут? – спрашиваю, готовя стило.
– Как? – говорит она. – Вы меня не помните?
В голосе дрожит нескрываемая обида. Впечатление такое, что довольно длительное время мы с ней просыпались в одной постели. Публика с нескрываемым интересом кучкуется поближе к диалогу.
Я холодею и внимательно всматриваюсь в лицо дамы. Вот убей меня бог, если я ее помню! Хотя где-то, кажется, видел. Но не в постели. Я склеротик, но не до такой степени.
– Простите, – говорю, – но…
И развожу руками, изображая забывчивость гения.
– Как вам надписать книжку?
Жалкая попытка слинять из сюжета позорно проваливается.
– Конечно, – громко говорит дама, – где же вам меня помнить. Вы же теперь – звезда!
Немедленно покрываюсь холодным, мелким потом стыда. Моруа, блядь. Встречи с незнакомкой. О господи! Эмиграция рассматривает меня с открытым презрением. Припертый к стенке, с отчаяния бросаюсь в атаку: не надо, говорю, меня мучить! Если мы знакомы, напомните, где и каким образом это счастье мне привалило…
Лицо дамы складывается в печальную гримаску – и, выдержав паузу, она многозначительно произносит:
– Сургут…
И я вспоминаю!
Лет за пять до Бостона я действительно выступал в Сургуте, в Доме культуры – и эта дама приходила ко мне за кулисы. Она вела детский хоровой кружок и хотела поделиться со мной результатами своей педагогики, но я отбоярился. И через пять лет:
– Как? Вы меня не помните?
Недавно, уже в Москве, в Доме актера, я увидел ее снова! Дама минут пятнадцать интимно беседовала с Марком Розовским, приперев его к стене. У дамы на груди была брошь-рояль, Марк был красен, как рак. Когда ему удалось просочиться между этим роялем и стеной и вырваться на свободу, я интимно поинтересовался:
– Что у тебя было с этой мадам?
– В первый раз ее вижу! – вскричал Розовский. – Клянусь!
Ну зачем же оправдываться? Люди не слепые…
