Излом полностью

Дверь тихо скрипит, и из дома появляется лесовичка – закусив губу, она на ходу заплетает распущенные волосы в косу, но Ставгар не дает ей довести начатое до конца – шагнув к женщине, он тут же заключает ее в объятия, по-хозяйски притягивает к себе, а незримо присутствующий при этом Остен скрипит зубами, видя, как ладонь Бжестрова складками сминает рубашку на тонком стане ворожейки.

Лесовичка же, в свою очередь, не отталкивает наглеца, а прижимается к нему, пряча лицо на груди Владетеля. Тот же склоняется к ней, шепчет что-то на ухо, ласкает волосы, бережно целует в висок и наконец-то отстраняется… Идет к коню. Лесовичка смотрит ему в спину, закусив костяшку на пальце. Ее глаза блестят от готовых пролиться слез, но с губ не срывается даже едва слышного вздоха, а спина у ворожейки прямая, как у статуи Малики.

Бжестров же запрыгивает в седло и, взяв в руку повод, поворачивается к замершей на крыльце женщине.

– Я вернусь. Обязательно…

«Плешивого демона ты вернешься», – тут же мрачно обещает Ставгару невидимый и неслышимый Остен…

И просыпается. За окном – глубокая ночь, на полу застыло светлое пятно лунного света. Тихо так, что слышен стук собственного сердца. Неоправданно громкий и частый.

Остен вытер покрытый холодной испариной лоб. Похоже, его лихорадит из-за раны, вот и снится всякая чушь. К тому же луна полная… Успокоив себя такими выводами, тысячник начертал в воздухе отвращающий дурное знак и, повернувшись на правый бок, вновь закрыл глаза. Но очередное сновидение оказалось еще хуже первого – было ли тому виной выпитое накануне вино, распалившееся воображение, проказничающие духи или решивший поиграть с душою смертного Хозяин Троп, но всю оставшуюся ночь Олдер видел в грезах лесовичку и Ставгара.

Беркут то уезжал, то возвращался, обнимал ворожейку, а то и вовсе играл с ребенком, который так и остался для Остена неясной тенью… Зато лесовичка в эти мгновения смотрела на молодого Владетеля с такой полной лаской и света улыбкой, что Остену становилось нечем дышать…

Так что не было ничего удивительного в том, что хотя на следующий день начавшая было терзать Коршуна лихорадка исчезла без следа, сам он был зол и полон мрачной решимости не просто вызнать у Ставгара все, что нужно, но и втоптать гордость крейговского Владетеля в грязь, показав ему его истинное место.

Впрочем, с исполнением этого зарока Остен не торопился – наказывать Беркута следовало с холодной головой и не поддаваясь бередящим сердце чувствам, а потому утро и день прошли в суете, бесконечных делах и допросах пленных. Их было немного – ратники Ставгара сражались за своего господина до последнего, но вот отданные под руку Бжестрова Владетелем Славрадом дружинники отнюдь не собирались умирать или заживо гнить в амэнских каменоломнях, с утра и до ночи добывая в узких тоннелях белоснежный, с розоватыми прожилками мрамор. Тот самый, что в Милесте шел на отделку храмов и домов самой зажиточной знати. Гуляющая по Ирию легенда гласила, что оттенок утренней зари благородный камень приобрел из-за пролитой каменотесами крови, так что не было ничего удивительного в том, что люди Славрада стремились избежать подобной участи.

Чего-то действительно важного они поведать не смогли, так что Остену пришлось довольствоваться лишь крупицами истины, но и их оказалось достаточно для того, чтобы к вечеру тысячник знал, какой удар для Ставгара станет самым болезненным.

Бжестров отнесся к посещению его закутка ненавистным Коршуном вполне предсказуемо. Скользнув по Остену нарочито равнодушным взглядом, Ставгар отвернулся к стене, не соизволив сказать даже слова, но тысячник на это даже бровью не повел. Спокойно зашел в клеть, посмотрел на миску с нетронутой кашей и отослал сопровождающего его воина прочь.

– Знаешь, я даже не предполагал, что ты окажешься столь легкой добычей, Беркут. Несколько месяцев ожидания, пока ты доберешься до этого забытого богами Кержа, и такой короткий бой… Я немного разочарован. Ты не стоишь затраченных на тебя сил и времени.