В мгновение ока тысячник, уйдя от удара, поднырнул под занесенную руку Бжестрова. Молодой Владетель лишь успел заметить выброшенную вперед руку тысячника в тяжелой латной перчатке, но сделать уже ничего не смог. Со смачным хрустом кулак Остена врезался в переносицу Ставгара, защищенную лишь тонкой стрелкой шлема. Перед глазами Владетеля словно бы вспыхнула тысяча солнц разом, а потом все провалилось во тьму…
Первыми вернулись звуки – непривычно громкие голоса отдавались в ушах настоящим набатом, усиливая боль в словно бы налитой свинцом голове. Всхрапывали кони, звенело оружие…
– Держите его, да покрепче, а то ведь лягается, как олень молодой, – прозвучал прямо над Ставгаром хрипловатый голос, и в тот же миг несусветная тяжесть навалилась на ноги и руки Владетеля, вжимая их в землю. Почти бессознательно Бжестров попробовал освободиться, дернул головой, и от этого движения боль вспыхнула с новой силой, а к горлу подкатил кислый ком. А вот вдавленная в грязь рука не смогла сдвинуться даже на волосок…
Рука… Меч… Остен… Проклятый Коршун!
Вернувшиеся разом воспоминания заставили Бжестрова глухо застонать, но разлепить словно бы склеившиеся веки не получилось. И тут что-то тяжелое опустилось ему на грудь, а на полыхающее от боли лицо полилась вода – холодная… От этого сразу стало немного легче, а самое главное, проморгавшись, Ставгар наконец-то смог открыть глаза.
Он лежал на раскисшей от дождей земле, вдавленный в грязь несколькими дюжими амэнцами. Холодная жижа просачивалась сквозь сочленения доспехов, затекала за ворот – липкая и жирная, а прямо над Ставгаром возвышалось синее небо и устроившийся на его груди Остен.
На тысячнике уже не было шлема и части лат – рана стянута наскоро сделанной повязкой, левая рука покоится на ременной перевязи. Из-за этого кривизна плеч амэнца казалась особенно уродливой. Да и по всему остальному было видно, что в этой схватке ему тоже крепко досталось – мокрые от пота волосы прилипли ко лбу, сквозь многолетний загар просвечивает восковая бледность. Но, несмотря на это, глаза амэнца лучились победным смехом, и от этого Ставгару стало совсем худо.
Остен же, перехватив взгляд Бжестрова, улыбнулся:
– Вижу, пришел в себя, Беркут? Это славно, а то я уже подумал, что весь разум из тебя ненароком вышиб.
– Да чтоб тебя… демоны разорвали… – Рот Бжестрова наполнился невыносимой горечью – такой, точно он выпил залпом целую чашу желчи, а его бессильное проклятье почти нельзя было разобрать из-за гнусавых хрипов.
Зато Остен враз перестал улыбаться и чуть склонился к Ставгару, внимательно всматриваясь в его разбитое лицо:
– Похоже, я все-таки перестарался, крейговец, но это дело поправимое. – Тысячник передал кому-то опустевшую флягу с водой и еще ниже согнулся над Бжестровом. – Благодарить не надо, Беркут.
Железные пальцы тысячника впились в разбитое лицо Бжестрова, словно когти коршуна, раздался оглушительный хруст… Из горла крейговца вырвался отчаянный крик, и новая ослепляющая вспышка боли отправила Ставгара в милосердное забытьё.
В следующий раз Ставгар пришел в себя уже в подземелье – голова по-прежнему раскалывалась от боли, в переносицу и скулы, казалось, залили свинец, а дышать получалось лишь через рот, с жадным хрипом хватая наполненный сыростью воздух.
Впрочем, окромя сырости, пенять пленнику было не на что – служившая ему подстилкой солома была свежей, стены темницы не покрывала склизкая плесень, а оставленный в его закутке факел горел ярко и почти без чада… Вот только сдвинуться с места Ставгар не мог при всем желании: его разведенные в стороны руки были прикованы цепями к стене и уже совсем занемели – Бжестров их даже не чувствовал… А еще нестерпимо хотелось пить – пересохший язык стал жестким, точно древесная кора, глотку же драло так, точно треклятый Коршун на прощание сыпанул в нее полную горсть песка.
Тем не менее Ставгар все же попытался облизнуть растрескавшиеся губы и, осматриваясь, осторожно повернул голову. Оказалось, что выделенный ему закуток имел лишь три стены, а четвертую заменяла деревянная решетка. За ней же можно было рассмотреть лишь узкий, уходящий куда-то во тьму коридор. Да и тишина давила на уши – во всяком случае, кроме тихого позвякивания сковавших его цепей и собственного хриплого дыхания, молодой Владетель больше не мог уловить ни звука. Мыши – и те не пищали…
Прищурив глаза, Бжестров попытался рассмотреть еще хоть что-то в сгустившейся за решеткой мгле, но, ничего не добившись, лишь слабо качнул головой. Не надо было обладать семью пядями во лбу, чтобы понять, что его тюрьма находится в самом глухом подвале Кабаньего Клыка, да и куда бы Остен мог его потащить, кроме этой крепости? Разве что добить там же, на поле, и скинуть тело в Крапивный Лог, зверям да падальщикам-вурдалакам на поживу… Но Коршун предпочел пленить посмевшего нарушить границу крейговца, и это наводило на совсем уж тревожные мысли – что стало с Кридичем? А с его воинами?.. И самое главное, что задумал сам Остен?
