— Ну как же — когда немцы напали на Россию, он немедленно встал на сторону русских: «Враги нацизма — друзья Британии». Нам следует брать уроки у наших врагов. Каждого, кто сражается с англичанами, — немцев, японцев — мы должны рассматривать как друзей. Надо помогать им, сражаться на их стороне. Это долг всех патриотов.
— Разумеется, разумеется, — счел за благо подтвердить Деби-даял достаточно воодушевленным тоном. К часовому на пороге его номера присоединился еще один солдат. Они болтали между собой по-японски.
— Нам с вами обоим повезло. Мы пользуемся доверием, занимаем ответственное положение. Не сомневаюсь, что сам Нэтаджи захочет повидаться с вами. Хотя он так занят! Слишком мало времени и слишком много забот. Я рад, что именно мне поручили побеседовать с вами, прежде чем вы отправитесь домой. Главное я хочу повторить: абсолютная преданность общему делу. Мы обязаны каждым поступком доказывать наш энтузиазм. К этому нас призывает Нэтаджи. Если бы вы знали, как я вам завидую, как я хотел бы быть на вашем месте!
«Чтобы ты мог совершить еще одно предательство, — подумал Деби-даял, — перейти на сторону англичан и запеть другие песни».
Бригадир все еще жужжал. У него и голос какой-то жидкий, словно у евнуха. Может, он из таких? Не исключено — вон какие у него круглые бедра и одутловатая круглая физиономия. Неужели кто-нибудь — японцы или англичане — верит этому типу?
Толстяк встал и подтянул штаны, стараясь втиснуть живот под ремень. Потом он надел шлем английского образца с японской кокардой, поклонился и протянул руку.
— Я считаю для себя честью встретиться с вами, человеком, доказавшим свой энтузиазм, принесшим жертвы на алтарь своей родины — нашей родины.
Деби-даял коснулся влажной руки, пухлой и легкой, как кусок несвежего пирожного. И ему стало противно.
Вот в чем беда Индии — стыд и печаль, которые вызывают встречи с людьми такой породы. Они олицетворяют все гнилое и испорченное в стране, всю слабость, разложение, ложь. Деби незаметно вытер руку.
— Вот еще что, — добавил бригадир, — запомните: отныне вы будете под неусыпным наблюдением — у нас есть люди повсюду. О вашей деятельности мы будем судить по результатам. Если результаты нас разочаруют, то… то вряд ли нужно объяснять вам, что за этим последует.
— Разумеется, не нужно, — ответил Деби-даял.
— Главное внимание следует уделить уничтожению речного флота в Восточной Бенгалии. Жизнь этой провинции полностью зависит от местных водных перевозок.
Все это Деби уже слышал от самого полковника Кемпитая, говорившего по-английски с американским акцентом. Они хотят ослабить Индию, помешать англичанам закрепиться в стране. Средством сообщения в устьях двух величайших рек Азии остаются только крестьянские гребные лодки и каноэ. Население прибрежных деревень живет как амфибии. Уничтожение этих суденышек парализовало бы жизнь целого района.
Взрывать мосты, уничтожать самолеты — это занятие иного рода. Деби ужасался при мысли, что ему придется нарушить мирную жизнь бенгальских бедняков-земледельцев, чтобы они под угрозой голодной смерти не сопротивлялись японскому вторжению в Индию.
— Ваша… э… ваша биография делает вас весьма уязвимым, — не унимался бригадир. — Было бы излишним объяснять такому интеллигентному человеку, как вы, что, окажись ваше поведение… э… непредвиденным, индийская полиция тотчас же будет уведомлена о том, кто вы такой и чем занимаетесь. Вы понимаете, как просто передать подобные сведения заинтересованным лицам.
— О да.
— Прощайте, — наконец сказал бригадир. Он отвесил еще один японский церемонный поклон, согнувшись, насколько позволил живот. Шея его благодаря этому оказалась в наивыгоднейшем положении для выполнения «гильотинирующего» приема — мгновенного удара ребром ладони. Один молниеносный взмах рукой — и бригадир прекратил бы патриотические излияния. Деби-даял поклонился в ответ.
— Прощайте! Чало — Дели!
— Чало — Дели!
Эта встреча отрезвила Деби. Не способен же он опуститься до подобной степени! Можно понять Маллигана, можно понять и Ямаки. Даже Шафи, в конце концов, можно понять. Но бригадир?!
Через несколько дней Деби получил еще один удар. На этот раз словно кто-то нарочно перевернул медаль, чтобы показать ему ее оборотную сторону. И сразу стало ясно, насколько мала разница между двумя бандами завоевателей. Что омерзительнее — безобразные пятна, проступающие на белом фоне, или едкая желтизна?
Он никогда не мог без ужаса смотреть на человеческое горе — грязь, нищету, голод, болезни. Но теперь, когда он в толпе тысяч и тысяч беженцев пробирался из Бирмы в Индию, эти бедствия обступили его со всех сторон. «Ни одна держава, оккупировавшая другую страну, не уронила свой престиж столь низко, как Англия при паническом бегстве из Бирмы, — рассуждал про себя Деби-даял. — Это было еще безжалостнее и ужаснее, чем массовое убийство в Амритсаре».
