Но и в этом новом своем положении Деби стал испытывать неприязнь к японским завоевателям. Они бесчеловечны, нетерпимы и жестоки. Правда, его они обласкали, предоставили специальный рацион, удобные комнаты и вообще обращались с ним с восточной церемонностью. Но разве мог он примириться с вопиющими надругательствами, которым они подвергали всех остальных узников на Андаманских островах, и ни в чем не повинных бирманцев, всегда улыбающихся и любезных. Он видел, как надутые солдаты в высоких узких сапогах нещадно секли кули за ничтожные проступки, как почтенных городских граждан превращали в мусорщиков, выгоняя на расчистку улиц. Его коробило бессердечие, даже удовольствие, с которым японцы кололи штыками своих пленников, его ужасали те пытки, на которые был обречен каждый, заподозренный в противодействии японской армии. Собаке Маллигана, осмелившейся укусить японского воина, отрубили передние лапы. Не раз Деби попадались на глаза коровы и быки с зияющими ранами на боку — победители то и дело нуждались в нескольких фунтах свежего мяса, но не хотели раньше времени отказываться и от тягловой силы. Деби стало дурно, когда он в первый раз увидел искалеченного таким образом вола.
Англичане были добры к животным, добрее, чем к людям. Этот непреложный факт не могли не признать даже их недруги, но это еще не значило, что англичан следует предпочесть японцам. Начать с того, что военная их мощь не заслуживала доверия. Где бы ни сталкивались они с японцами, это кончалось для них плохо. Чаще всего англичане предпочитали сматывать удочки, не ввязываясь в сражение. Это заставило заколебаться даже закоренелых англофилов.
Низенький лысый индиец, пришедший в гости к Деби, стряхнул пот со лба. Он был одет в изрядно помятый и тесный мундир с нашивками японского бригадира.
— Сражаться бок о бок с ними, — заявил он, — для нас огромная привилегия, высокая честь. Они — спасители! Они выручат из беды нашу родину. — Он привстал и распустил ремень. — Вы не согласны?
Деби-даял заподозрил, не провоцирует ли его этот субъект высказаться о японцах. Но тот, видимо, и не ждал ответа.
— Вот я, например, — продолжал он, — при англичанах я был офицером, капитаном индийской армии. Послали нас в Малайю…
— Вы служили в пехоте? — спросил Деби.
— Нет, в отряде снабжения.
— А, понимаю.
— Итак, говорю я, нас погнали в Малайю спасать честь Британской империи, разлучили с нашей родиной, с женами и детьми. Во имя чего? Чтобы сохранить Малайю англичанам. А что получилось? — Он вытащил платок и вытер вспотевшие ладони.
— Что же получилось? — напомнил Деби.
— Нас расколошматили. Окружили и перебили как мух. Кому посчастливилось унести ноги, попали в плен к японцам. Но теперь мы больше не пленные. Японцы сформировали из нас Армию Свободы — восемьдесят тысяч человек. Все — обученные солдаты, объединенные в батальоны, бригады и другие подразделения. Взгляните на меня! — он выпятил грудь. — Бригадир! В тридцать лет бригадир! Ни один индиец не имел такого чина при англичанах. Никто не поднялся выше майора. Улавливаете разницу?
Этот человек кого-то напоминал Деби. Манерой разговора, пожалуй, Шафи — такая же серьезность и пыл. Но Шафи был сильным человеком и открыто презирал жалких типов вроде этого бригадира. Нет, он напоминал кого-то другого.
— А что будет, если вы столкнетесь с вашими братьями, с теми, кто еще служит в индийской армии? Станете в них стрелять? — спросил Деби-даял.
|— А как же! Долг каждого патриота, каждого, кто предан отечеству, — сокрушить любые препятствия на пути к освобождению. Во имя обожаемой родины мы, если понадобится, должны быть готовы убивать не только других индийцев, но и собственных отцов и матерей. Чало — Дели! (Вперед, на Дели!) Таков наш боевой клич. Прочь с дороги всех, кто стоит на нашем пути к Дели! — Капелька пота отправилась в путь с его лба и перебралась на нос. Он вытер ее платком, не дождавшись, когда она сама упадет.
Вся его аргументация точно повторяла передачи «Радио Токио». Ямаки произносил такие же речи. Этот господин и говорит как Ямаки. Казалось, в любой момент может оскалить зубы и присвистнуть.
«Нет, нет, — возразил себе Деби, — он все же не похож на Ямаки. Он толст, мягок и потлив. Ямаки тверд как дерево, энергичен — солдат до кончиков пальцев. А этот слишком занят своим скоропостижным бригадирством, чтобы быть настоящим солдатом». Деби не мог отделаться от мысли, что всего несколько недель назад этот самый бригадир служил англичанам, подлизывался и болтал пошлости такого же сорта. Этот человек вызывал гадливое чувство. Порабощенная Индия породила его: таким все равно, кому служить — монголам, англичанам, японцам. Сколько подобных тварей в Индии? Тысячи и тысячи. Может быть, поэтому показался он Деби таким знакомым — олицетворение традиционного, въевшегося в душу индийского подобострастия?
— Даже у англичан нет выбора… Даже Черчилль был вынужден… — продолжал между тем толстяк.
Деби, по-видимому, пропустил какие-то важные звенья в цепи его рассуждений.
— Что был вынужден Черчилль? — поинтересовался Деби.
