Утром они отправились. Он поставил машину в мощеном дворе тюрьмы. Перед ними была длинная стена высотой в тридцать футов. В самой середине ее они заметили большие стальные ворота. В них была устроена маленькая калитка, охраняемая полицейским в желтом тюрбане. Чиновник, встретивший посетителей у самой калитки, провел их по длинному, пахнувшему сизалем[56] и кокосовой кожурой коридору в маленькую комнатушку, где и оставил одних.
Они сидели в тревожном ожидании. До них доносился скрип замков, звук шагов в коридорах. Здесь, в комнате для посетителей, было маленькое зарешеченное окошко, открывавшееся в соседнее помещение. За этим окошком на высокий табурет усаживали заключенного.
Гопал чувствовал себя униженным при мысли, что он выступает в роли просителя перед мелким государственным чиновником. Он впервые в жизни попал внутрь тюрьмы.
Пришел инспектор и, представившись, сказал:
— Прошу прощения, мистер Чандидар, но заключенный желает видеть только мисс Кервад. Разумеется, его право — принимать или не принимать пришедших к нему на свидание. Если вы будете так добры подождать в моем кабинете…
После долгого ожидания, после того, как он потратил столько усилий, чтобы продемонстрировать всю свою бодрость и весь запас хороших манер, это выглядело пощечиной. Гопал все-таки попытался скрыть досаду.
— Нет, нет, я подожду на улице, в машине, — сказал он, вставая.
— Мне очень жаль, по это его право, — извинялся инспектор. — Я обязан соблюдать инструкцию.
— Да, разумеется, — согласился Гопал.
Минут через пятнадцать Сундари вышла из ворот в сопровождении инспектора. Глаза ее были полны слез. На обратном пути она не произнесла ни слова. Гопал был мрачен, старался сосредоточить все свое внимание на управлении автомобилем и не пытался заговорить с ней или утешить ее. Появилась первая трещина в их отношениях Они становились чужими еще до того, как соединились в браке, ибо свадьба их предполагалась месяца через два, когда будет наиболее благоприятным расположение звезд.
«Ужасно выглядит здесь этот человек, который в колледже был моим кумиром», — думал Гьян, глядя на большую красную букву D[57] на рубашке Деби-даяла. «Заключенные группы D» — так называли этих людей. Два дюжих сержанта привели его последним, когда пароход уже был готов к отплытию. Тюремщики Андаманских островов получили приказ беречь его как ценный экспонат. Еще бы: террорист, революционер, пытавшийся свергнуть британское правление!
Даже в безобразном тюремном тряпье — грубой серой рубахе и штанах — он показался Гьяну особенным, не опустившимся и не униженным, как другие, а гордым, прямым и надменным. Ко всеобщему удивлению, сержанты на прощанье обменивались с узником любезностями, долго трясли ему руку и в то же время весьма холодно ответствовали на горячее приветствие надзирателя-гуркха[58].
Да, этот человек, без причитаний и стонов водворившийся в трюм парохода-тюрьмы, отправляющегося на Андаманские острова, был Деби-даял, единственный сын Деван-бахадура Текчанда Кервада.
В первый же день он заявил сопровождавшему пароход офицеру протест по поводу грубого обращения с арестованными, вызвав этим ярость старшего надзирателя — гуркха Балбахадура, человека с неприятным, гладким, безволосым лицом.
Один из заключенных, тот, что лежал у самой бочки, служившей общей парашей, пожаловался на невыносимое зловоние и попросил перевести его в другое место. На это заявление надзиратель не обратил никакого внимания. Тогда к нему обратился Деби-даял.
— Будьте любезны, вызовите офицера, пусть он убедится собственными глазами, что здесь происходит.
Балбахадур направился к Деби-даялу, посмотрел на него долгим мрачным взглядом и спросил:
— Это ты хочешь видеть сахиба?
— Да. Я хочу подать жалобу. Запах действительно невыносимый.
— Ах, вон оно что! — пробурчал гуркх, подошел совсем близко и ударил Деби по лицу. — Ну как? Будешь жаловаться? Подай протест моей заднице! — И он снова ударил Деби.
Тот промолчал, но вечером, когда офицер совершал обход, Деби пожаловался на нестерпимую вонь.
Начальник конвоя Роджерс почувствовал себя неловко. Он плохо знал Индию. И такого рода поручений прежде не исполнял. Он полагал, что удовлетворение просьб, которые нарушают установленную процедуру транспортировки заключенных к месту исполнения приговора, выходит за рамки его компетенции.
— Такой чувствительный человек, как вы, — ответил Роджерс с нотой сарказма в голосе, — должен был бы подумать обо всем этом до того, как вступить в банду террористов. Тюремный устав не предусматривает отдельных уборных.
— Это элементарное требование. Никто не станет писать о таких вещах в уставе. Разве английские тюрьмы тоже так устроены?
Роджерс смутился. Он не ожидал, что ему придется вступать в такие споры в присутствии всех заключенных.
— Боюсь, что я ничем не смогу вам помочь, — сказал он. — Придется потерпеть дня три, не больше.
— Можете вы, по крайней мере, пресечь издевательства надзирателей над нами? — спросил Деби.
— Что вы имеете в виду?
