— Когда я потребовал встречи с вами, этот человек ударил меня по лицу.
Балбахадур стоял за спиной Роджерса. Конечно, он догадывался, что речь идет о нем, хотя и не понимал по-английски.
— Вы били заключенного? — спросил Роджерс на хинди.
— Нет, сахиб. Он лжет, он жулик, только всех на бунт подбивает.
— Спросите других заключенных, — предложил Деби-даял.
Роджерс колебался. Он не знал, как поступить. Перед ним были двое: запальчивый юноша-революционер и угрюмый тюремщик с тупым лицом и бегающими глазками. До этого Роджерсу не часто приходилось иметь дело с заключенными, он служил в полиции. Эти арестанты вполне достойны своей участи, а дисциплину на пароходе нарушать нельзя. Он помнил строгий наказ начальства: главное — не портить репутации подчиненных, всегда и во всем поддерживать их авторитет.
— Он обязан по-иному разговаривать с нами, — продолжал Деби-даял. — Его обычный лексикон — грубая, нецензурная брань.
— Вам бы следовало подумать об этом до того, как стать террористом, — снова с укором произнес Роджерс.
Можно было не сомневаться, что Балбахадур отомстит. В тот же вечер он и еще один надзиратель обвинили Деби-даяла в попытке самоубийства. Он якобы разорвал одеяло на полосы, из которых собирался сплести веревку и повеситься. Деби-даял в самом деле оторвал лоскут от выданного ему одеяла, потому что на нем были большие пятна запекшейся крови, но сказка о самоубийстве была сочинена старшим надзирателем в расчете на легковерие начальника конвоя.
Они выволокли Деби из трюма и только часа через два привели его обратно с кандалами на руках и ногах.
— Побеседуй еще раз с сахибом, — усмехнулся Балбахадур на прощанье, — мы тебе не такое устроим.
Он больше не заявлял протестов. Он вообще не произнес больше ни слова.
— Должно быть, они били его веревкой, — шепнул Гьяну сосед, по-видимому опытный в этих делах, — завернули в одеяло, чтоб не оставить следов, и били…
Взгляд Гьяна блуждал в полумраке трюма. Он остановился на фигуре Деби, который неподвижно лежал, завернувшись в рваное солдатское одеяло, а затем перешел на лицо надзирателя, замершего у железной двери. Горькое чувство охватило Гьяна, когда он вгляделся в это самодовольное лицо типичного индийца, опьяненного доверенной ему властью. Непостижимо, как существует эта империя, как держится эта власть, если во главе стоят несколько честных, самоотверженных чиновников, а все их подчиненные — это толпа продажных полулюдей? Неужели это и есть Индия индийцев? Что произойдет, когда стальное ярмо английского господства ослабнет, когда Индия станет свободной и вся власть перейдет в руки ее народа? Но тут Гьян вдруг вспомнил, что сам-то он сейчас покидает Индию навсегда и ее проблемы перестают быть его проблемами.
Заключенный по прозвищу Большой Рамоши, с грубым, словно вырубленным из дерева лицом и полукруглыми усами, хлопнул в ладони, призывая к молчанию.
Он откинулся назад и начал песню:
Хор заключенных вторил ему:
Хор окреп, к нему присоединялись все новые голоса.
Они уже знали тюремную песню. Их научил Большой Рамоши — Гхасита. Он отправлялся в «ячеечную» тюрьму уже во второй раз. Теперь навсегда. Остальные никогда еще не пересекали Кала-Пани — Черную Воду.
Только он да еще те немногие из заключенных, кто был грамотен, — человек шесть, не больше — знали, что представляет собой «ячеечная» тюрьма в Порт-Блэре на Андаманских островах. Для остальных место назначения парохода-тюрьмы было скрыто.
Они собрались из разных уголков Индии, смешанное, разноязычное племя несчастных, приговоренных окружными судами и верховными судебными палатами к пожизненному заточению. Многие из них даже не ведали, что по последним постановлениям термин «пожизненное» означает всего лишь четырнадцать лет, а не тюрьму до конца дней. Да они и не заботились о будущем. Многие принадлежали к тому общественному слою, который справочники квалифицируют как «уголовные элементы». К числу таких принадлежал и Большой Рамоши — Гхасита.
Это был особый сорт людей, рожденных для преступления, для постоянного насилия. Они были прежде всего преступниками, а потом уже человеческими существами. Неспособные к раскаянию, не поддающиеся перевоспитанию и не желающие перевоспитываться — отбросы, порожденные существующим общественным порядком. Преступление для них составляло форму самого существования, предопределенную богом. Такова была даже их религия, ибо они поклонялись Ветале — покровителю преступников. Фаталисты по натуре, они даже свой арест приписывали гневу Веталы. Видно, они допустили какой-то промах в ритуале поклонения и вызвали неудовольствие божества, вот и лишились его покровительства. Конечно, это большое несчастье, но ведь бог справедлив. Выходит, иначе и быть не могло.
