Все они уставились на офицера, словно давая ему почувствовать весь свой страх и всю ненависть. Такая реакция на его появление была Роджерсу неприятна, как будто он погасил последний луч света в мрачном трюме. Он прошел вперед, стараясь проскользнуть между рядами заключенных. Надзиратель важно шествовал за ним по пятам.
— Вас кормили? — спросил Роджерс.
— Да, сахиб, — ответили они.
Ответы были всегда известны заранее, стандартны. От него ждали именно этого вопроса, и он знал, что они именно так ответят. Гуркх уже вымуштровал их.
— Какие-нибудь жалобы?
— Нет, сахиб.
— Вы бы легли и поспали. Завтра утром мы прибываем. И чтобы мне никаких штучек сегодня ночью. Ясно?
— Ясно, сахиб.
— Но если хотите петь, черт с вами, пойте!
— Да, сахиб.
Он хотел было сделать затяжку, но обнаружил, что сигарета погасла, тогда он швырнул сигарету в угол и увидел, как чья-то рука бережно прикрыла ее.
Но тюремщик был начеку. Со словами: «Ну, ты! И не думай!» — он наступил на эту согрешившую руку.
Роджерс метнул в сторону гуркха суровый взгляд.
— Это уже совершенно лишнее, — сказал он резко.
Балбахадур кротко отодвинул свой форменный сапог и занял место позади начальства.
— Благодарю вас, сэр, — сказал Гьян, потирая ушибленную руку.
Роджерс взглянул на него с неожиданным интересом.
— Вы говорите по-английски? Значит, учились в колледже?
— Да, сэр.
— Рука в порядке?
— Да, сэр.
— Хотите сигарету?
Гьян взглянул на тюремщика, застывшего как статуя за спиной англичанина.
— Нет, сэр, благодарю.
— Держите, — сказал Роджерс и вытряхнул пачку сигарет в руки Гьяна.
— Что вы, сэр, спасибо, — сказал Гьян с признательностью в голосе, но это, право, ни к чему.
— Но вы же курите?
— Нам не дают спичек, сэр.
— Да, конечно, вот, возьмите. — Роджерс сунул заключенному коробок спичек. — Только не вздумайте поджечь что-нибудь.
— О нет, сэр, — уверил Гьян, — спасибо, сэр.
Роджерс слегка улыбнулся ему и повернул к выходу.
Он поспешил наверх, в кают-компанию, чтобы услышать последние известия в шесть тридцать. Гуркх проводил офицера до самой двери и подобострастно отдал ему честь. Задраив дверь, он вышел из трюма и постоял, прислушиваясь, до тех пор, пока шаги Роджерса совсем затихли. Тогда он снова отпер дверь, вбежал в трюм, ринулся к Гьяну и выхватил у него сигареты и спички.
— Ты… Я покажу тебе «спасибо»! — прошипел он. — Думаешь, я позволю тебе… курить офицерские сигареты только из-за того, что ты болтаешь по-английски? И помни, я отдавлю тебе руку, когда захочу, понял? Сто раз, если захочу! И не только руку, раздавлю, но и… Вздумается мне, так я тебя… Ясно? Или… твою сестру, или твою мамашу!
Он поставил сапог на бедро Гьяна и надавил изо всех сил. Щелки его глаз еще больше сузились в издевательской ухмылке.
— Теперь послушаем, как ты завизжишь. Визжи! Посмотрим, кто придет к тебе на выручку! — Он поворачивал каблук и давил сильнее и сильнее, все время ухмыляясь.
Сорок семь узников безучастно, будто окаменев, наблюдали за этим представлением. Каждый из них мог бы убить обидчика и за меньшее оскорбление. Многие и убивали.
На следующий день сразу после полудня узников вывели на палубу. Каждый из них тащил свой сверток с одеялом, эмалированную кружку и тарелку. Тут они впервые увидели «серебряную» тюрьму. Она была построена на мысу, с которого выкорчевали деревья, превратив его в уродливую рану на цветущем, омытом дождями теле земли, холодную и голую посреди раскачивающихся пальм, пышных зеленых джунглей и низких, переполненных влагой туч.
Тюрьма доминировала над всей округой. Даже Седло-гора, самая высокая на островах, выглядела рядом с нею жалкой, маленькой, какой-то неестественной. Издалека и сверху тюрьма была похожа на громадное рулевое колесо с семью рукоятками: трехэтажное здание в середине и множество строений, разбегавшихся по радиусам из центра. Бесчисленные ряды окон казались глазами какого-то ископаемого чудовища, гигантского ящера или паука, разлегшегося на подстилке из застывшей лавы и приподнявшего голову в ожидании необычной пищи — преступников из Индии.
Их пересчитали в трюме, потом снова пересчитали на палубе и в третий раз пересчитали в тесном сарайчике на набережной, где происходила официальная передача заключенных коменданту тюрьмы, который в стеганой куртке, с черной сигарой в зубах стоял возле стола, похлопывая по сапогу тростниковым стеком.
Так они впервые встретились с Маллиган-сахибом — курносым, круглолицым, разбухшим от пива коротышкой. Тропики измучили, озлобили и состарили этого ирландца, но он давно уже раздумал возвращаться домой. Поджаренный солнцем, пожелтевший от малярии, покрасневший от виски, задубевший от власти, это был грубый человек, выполнявший работу, предназначенную для грубых людей.
