Камеры, в которые их поместили, оказались большими и светлыми и по сравнению с индийскими тюрьмами были идеалом чистоты, Они походили скорее на маленькие больничные палаты. Двери камер открывались внутрь галерей, расположенных по всей длине семи лучей «рулевого колеса» тюрьмы. Через решетки своих камер заключенные заглядывали в эти галереи, с противоположной стороны ограниченные более надежными решетками, а там, за углом тюремного здания, открывался их взгляду кусочек неба и джунглей. Камеры были двенадцати футов в длину и восьми в ширину, на задней стене каждой из них красовалась маленькая, площадью около фута, решетка, соединявшаяся с полом, а под самым потолком — окно, тоже забранное решеткой. Меблировка ограничивалась деревянными нарами, служившими кроватью, да глиняным ночным горшком.
Впервые они крепко заснули, ибо к этому времени научились уже приспосабливать свои движения к кандалам, которые все еще не были сняты. Они спали, как совершенно истощенные люди, оставившие позади труднейшие испытания.
«Только англичане могли выдумать нечто подобное, — размышлял Гьян, — только англичане могли выработать подлинно человечные нормы правосудия. До их прихода за воровство отрубали руки, а за богохульство или лжесвидетельство вырывали язык. А теперь даже убийц возвращают на путь истинный, дают им возможность зажить по-новому на новой земле, разрешают, даже рекомендуют, обзавестись хозяйством, землей, семьей. Заключенным в этой тюрьме живется легче, чем миллионам индийцев, которые совершили единственное преступление — родились на свет».
Их день начался с рассветом. Сначала их отвели к умывальникам, которые другие заключенные наполнили морской водой, и разрешили вымыться под надзором тюремщиков. После этого приступили к многочасовой, медленной процедуре оформления документов, снятия отпечатков пальцев, взвешивания, бритья голов, окуривания для уничтожения насекомых. В конце дня их повели в мастерскую, где на них надели специальные «андаманские цепочки».
Цепочки эти были двадцати дюймов длиной и в дюйм шириной. На овальной стальной пластинке были выгравированы имя заключенного, его тюремный номер и предполагаемая дата освобождения. Два тюремных кузнеца надевали новоприбывшим на шею цепочки с пластинками, обрезали концы и клещами загибали их внутрь. Каждому было приказано, просунув палец между железным кольцом и шеей, удостовериться, что ошейник надет не слишком плотно. А когда все было кончено, помощник коменданта Джозеф и главный надсмотрщик Метьюз прошли по рядам и убедились, что никто не сможет стянуть железное кольцо через голову.
Шестеро заключенных «группы D» появились последними, со специальной охраной. Их возглавлял Большой Рамоши, приветствовавший кузнецов радостным смехом, словно друзей, с которыми разлучился на время отпуска и вот опять встретился. За ним шли Гьян и Деби-даял. Они не сказали друг другу ни слова: не о чем было говорить, да им и не позволили бы переговариваться.
Благоприятный день выбрали заранее по совету домашнего астролога — отсрочить свадьбу было невозможно. Совпадение оказалось неизбежным. Гопал и Сундари начинали свой медовый месяц в тот самый день, когда пароход Деби-даяла отчаливал из Калькутты.
Церемония прошла совсем скромно, даже скромнее, чем задумал отец Сундари, — ни один из многочисленных родственников Гопала не явился и не прислал поздравления или подарка.
Сундари была печальна. Ей предстоял медовый месяц, брату — путь на Андаманские острова. Как ни напоминала она себе, что должна радоваться и веселиться, она не могла забыть о Деби.
Машина была незнакомая, все вещи чужие, пейзаж за окном непривычный, и человек, сидевший около нее и старательно управлявший автомобилем, тоже был чужой. Все было странно, незнакомо, потому что все принадлежало кому-то другому, даже и она сама себе больше не принадлежала.
Только собачка, свернувшаяся на подстилке на заднем сиденье, была ее собственная. Она перешла к Сундари, потому что прежнего хозяина ее, Деби-даяла, посадили в тюрьму. Деби должен освободиться в 1952 году. Его собаке Спиндл уже пять лет. Конечно, ей не дождаться Деби.
Сундари вспомнила, что Спиндл и сейчас не было бы в живых, если бы не Деби. Мать Спиндл принадлежала мистеру Мюллеру, владельцу свинофермы и большого холодильника. Сундари и Деби на велосипедах отправились поглядеть на щенят в тот самый день, когда они родились. Мистер Мюллер встретил их на веранде позади свинарника. Там же, в ящике из-под чая, выстланном соломой, лежали щенята. Хозяин вытаскивал их одного за другим, взвешивал на ладони, ощупывал головы и лапы. Работник подметал каменный пол веранды.
— Приготовь очень горячую воду, — сказал ему Мюллер, как раз когда они вошли. — Иначе чертенок долго проплавает.
— Вы собираетесь их купать, мистер Мюллер? — поинтересовалась Сундари.
— Купать? Нет, моя милая. Я намерен одного из них утопить. Вот и выбираю — которого.
— Вы хотите сказать, что убьете щенка? — спросил Деби.
