– Кто?
– Переводчик…
– А… да… Олег Эммануилович…
Блин, точно, я же сказал ей позвонить шаху.
– Пусть начинает, я иду уже.
Элла смотрит обескураженно и, кивнув, молча выходит из кабинета, а я подхожу к шкафу, достаю бутылку и налив немного в стакан, подношу его ко рту, но останавливаюсь. Я же сегодня забираю из садика Анютку. Отставляю стакан в сторону. Заканчивается, кстати. Надо ещё купить.
Выхожу в приёмную, где на большом экране сияет счастливое арабское лицо моего заказчика. Белые одежды, радостная улыбка, даже смотреть противно.
– Он интересуется, – сообщает Ривкин после приветствий, – где моя предшественница. Говорит, здесь была какая-то русская красавица.
– Не выдержала нагрузки, – хмуро отвечаю я. – Уволилась к херам. Работа потребовала полной самоотдачи.
Олег Эммануилович несколько раз по-детски моргает и начинает что-то говорить по-арабски. Шейх смеётся.
– Красивая женщина, – переводит Ривкин, – на работе с мыслей сбивает.
– А чего это он такой радостный? – спрашиваю я.
– Так он говорит, что сегодня отправил всю сумму и хочет заказать ещё четыре подобных здания, чтобы все вместе они создавали единый комплекс. Вчера у них было обсуждение с ключевыми инвесторами и все они единогласно решили продолжать и расширять сотрудничество. А один из этих инвесторов хотел бы дополнительно обсудить новый проект, но совершенно другой направленности. Там речь идёт о промышленном предприятии.
Вот и бабки пошли. Это ведь как раз то, ради чего и была вся эта изматывающая, каторжная работа, не жалея сил, не покладая рук и всё такое прочее. Теперь мы будем купаться в деньгах. И, похоже, нужно будет срочно расширять штат и, вероятно, открывать офис в Дубае, а, может быть, в Кувейте, потому что тот один инвестор уже прислал предварительный запрос. И там проект просто грандиозный намечается.
Так что, можно сказать, дела идут прекрасно. Только мне почему-то это всё по барабану. Внезапно стало по барабану, да. Для иллюстрации я принимаюсь тихонечко барабанить пальцами по столу.
Пропал интерес. И радость пропала, и желание двигаться вперёд. Наверное, потому что теперь незачем. Раньше была семья, ради которой имел смысл напрягаться и пробивать головой гранитные стены. А пахать и пластаться единственно ради бабок… ну, не знаю…
И алкоголь не помогает. От него только хуже становится. Муторно и душно… А вот раньше была семья. Впрочем… впрочем, юридически семья всё ещё имеется. Мы не разведены, и у нас общий ребёнок. А вдруг… Мало вероятно, конечно, но вдруг Марина меня простит…
Я вздыхаю.
– Я сейчас, на одну минутку, – говорю я Олегу и вежливо кланяюсь в камеру.
Захожу в кабинет и звоню Марине. Если не позвонить сейчас, то потом у неё начнётся занятие и… ну, короче, потом уже хрен дозвонишься.
– Алло, – настороженно отвечает она. – Ты что, не сможешь?
– Что ты! – восклицаю я. – Конечно смогу, всё в силе. Заберу Анютку из садика и поеду с ней в зоопарк. Всё, как договаривались.
Марина выжидающе молчит.
– Я просто подумал… Может, она сегодня у меня останется? Я её завтра в садик отвезу, а ты потом заберёшь.
– У тебя? – переспрашивает Марина, и я чувствую в её голосе нотки ужаса.
– Ну, да…
– Нет! – говорит она категорически. – Нет! И речи об этом быть не может! Чтобы она… Уф-ф-ф… И думать об этом забудь! Нет!
Я даже сообразить не могу, как ответить на такой шквал неприязни.
– Но почему?
– А ты сам не понимаешь?
– Нет, – отвечаю я.
– Есть такие вещи, которые бесполезно объяснять. Если человек сам не понимает, никто ему уже не сможет растолковать.
– Но ты уж попытайся! Это же и моя…
– Всё, – перебивает она. – Я больше не могу разговаривать. Привезёшь не позже семи часов. Позвонишь, я выйду.
Сказав это, она просто отключает телефон. Вот и поговорили, блин… Поговорили… Ну, а что ты хотел? Сам ведь виноват, теперь терпи, искупай вину смирением и каторжными работами. Да я, вообще-то, не против. Я бы всё вытерпел, если бы она только дала шанс. Если бы дала…
***
В четыре часа забираю Анюту из садика и везу в зоопарк. Мы давно собирались, но всё как-то не получалось. Сегодня и погода хорошая, да и настроение поднимается. Я вообще в последнее время живу, только когда нахожусь рядом с ней.
Когда я прижимаю её к себе, меня захлёстывает острое чувство счастья, правда, тут же начинает грызть тоска, что счастье это скоротечно и уже через три часа нам надо будет расставаться. Да и не полное это счастье, словно маленький осколок вазы, которую уже не склеить…
Но почему не склеить? Неужели вообще нет никаких шансов? А если я попытаюсь? Я хочу попытаться. Очень хочу.
Анютка хохочет, наблюдая за обезьянками, а я смотрю только на неё. Глаз с неё не спускаю, пытаюсь наглядеться впрок. И вдруг в голове возникает такая простая и очевидная мысль, что я прямо на месте подпрыгиваю. Какой же я кретин! Почему же я раньше этого не понял!
Ведь если я хочу вернуть то, что у меня было, я сам должен об этом сказать. Продраться через боль, обиды, упрёки и презрение и сказать. Да, точно! Я скажу, обязательно скажу. Сегодня же. Вот увижу Марину и обязательно скажу!
