Измена командармов полностью

Сам генштабист позднее вспоминал о своем пребывании в тюрьме: «В чрезвычайке в одной камере находилось около 100 человек; у дверей стоял красноармейский караул из 3-х человек, которые всю ночь спали. В самой камере находилась лавочка, где можно было покупать бумагу, спички, селедки, сахар. На обед давали великолепную солянку из реквизированной осетрины, а вечером чай с 1/8 хлеба. Другое дело в Предварилке (на Шпалерной. — А.Г.). Здесь буквально морили голодом. На обед один раз в сутки давали воду с кореньями. В одной небольшой камере помещалось 15–20 человек. В камере же находилась и уборная, — воздух невероятный, форточек открывать не разрешалось; да, впрочем, не было и смысла, ибо в тюремном дворе, куда выходили окна, творилось что-то невообразимое. Здесь жгли мусор, и поэтому зловоние было отчаянное. Вот сюда-то и выпускали на прогулку в течение 15–20 минут арестованных партиями по 30–40 человек… Железные решетки, тяжелые засовы, усиленный караул красногвардейцев, — все это нас угнетало, а начавшиеся расстрелы приводили в ужас. В конце сентября я был переведен из тюрьмы на Шпалерной сначала в Чрезвычайку, а потом в Петропавловскую крепость»[958]. По его свидетельству, несмотря на запрет комиссара тюрьмы, арестованные офицеры отдавали великим князьям честь. О своем мироощущении периода ареста Всеволодов написал, что ему и другим арестантам «хотелось верить в возможность освобождения от большевиков»[959]. В октябре 1918 г. Всеволодов уже находился на свободе. Таким образом, он получил разностороннее представление о порядках, царивших в РККА и Советской России.

Этот опыт напоминал о себе Всеволодову всю жизнь. В написанных в эмиграции воспоминаниях офицер заметно сгущал краски, рисуя жестокие порядки в Советской России. Неубедительно изображение петроградского чекиста В.С. Шатова как настоящего исчадия ада. Недостоверен и рассказ о попытках чекистов шантажировать балерину М. Ф. Кшесинскую в Петрограде в 1918 г., тогда как на самом деле Кшесинская еще в 1917 г. уехала в Кисловодск. Всеволодов не только значительно преувеличил численность жертв красного террора, но и демонизировал советских вождей. Так, Троцкий, по его версии, лично застрелил начдива В.И. Киквидзе и угрожал автору воспоминаний. Едва ли это соответствует действительности. В другом месте Всеволодов отмечал, что изменник генерал А.Л. Носович в Царицыне оказался под арестом на барже, где его пытали, а К. Е. Ворошилов видел в нем конкурента на командные посты и хотел ликвидировать. Однако на самом деле Носович не содержался на барже, а такой видный партийный деятель, каким был Ворошилов, едва ли мог считать его своим соперником[960].

15 сентября 1918 г. Всеволодов телеграфно обратился в Наркомат по военным делам к Э.М. Склянскому с просьбой о назначении его на должность Генерального штаба в Москву или на фронт. В телеграмме он отметил, что находился на советской службе на протяжении девяти месяцев, служил консультантом муниципального Петроградского отряда РККА (Петроград, Фонтанка, 14)[961]. Начальником оперативного управления Всероссийского главного штаба (Всероглавштаба) С.А. Кузнецовым ему было предложено назначение на Восточный фронт в распоряжение главкома И.И. Вацетиса (ответ от 28 сентября 1918 г.), где тогда решалась судьба революции[962].

Странное впечатление оставляет описание скитаний автора между Петроградом и Москвой по освобождении, попытки ехать в Варшаву, чтобы попасть к белым на Дон, попытки отправиться в Персию или в Сибирь. Отметим, что эти свидетельства противоречат служебным документам Всеволодова. Неясно, как Всеволодов в своих скитаниях с женой и детьми, в том числе при попытке окончательно покинуть Петроград, мог оставить в Петрограде своего младшего сына на попечение няни[963].

Как бы то ни было, осенью 1918 г. все же состоялось зачисление Всеволодова на службу в РККА. Как свидетельствовал мемуарист, рассуждая о событиях того периода: «В этот начальный период Гражданской войны каждый порядочный офицер — за редким исключением — помышлял о бегстве к белым. Лишь несколько позже, когда к нам дошли слухи о репрессиях белого командования, число желающих бежать значительно сократилось. Многие офицеры, испуганные суровой расправой и даже самосудом, допускавшимися белыми, отсрочили надолго свой побег, а многие — и вовсе отказались от него»[964].