Махров вспоминал о событиях января 1918 г. в штабе фронта в Бердичеве: «Я постоянно был в контакте с Генерального штаба подполковником Махиным, который был начальником службы связи в штабе фронта и находился в дружеской близости с комиссарами, комитетами и вообще с революционным элементом. Он меня постоянно держал в курсе дела и обещал, как наступит критический момент, не только предупредить меня, но заехать за мной, чтобы вывезти из Бердичева меня с женой.
Еще в первой половине января он как-то зашел ко мне и просил меня сделать распоряжение дежурному генералу о выдаче Махину определенной суммы денег для оплаты добавочным жалованием шоферов и других чинов его отделения. Когда я прочел его доклад, он мне показался вполне логичным, но отпуск таких денег не был предусмотрен законом. Я это ему заметил, на что он, улыбаясь, ответил: “Но это нужно по моменту дня”. Я понял, что в это подлое время ему нужно было сохранить за собой расположение шоферов, которые и без того ему верно служили.
“Если так, — ответил я, — то суди меня Бог и военная коллегия”, и подписал бумагу.
Это было сделано, говоря на тогдашнем жаргоне, “по революционной совести…”
Махина я хорошо знал. Он был одним из моих подчиненных в штабе 8-й армии Брусилова в 1914-[19]15 [гг.], где я его познал как выдающегося офицера Генерального штаба, неутомимого работника, точного и исполнительного, человека с большой инициативой, со страшной силой воли и безумной отваги. К тому же Федор Евдокимович был очень хороший товарищ, человек благородной честной души. Мы с ним подружились, и я чувствовал, что в его лице я имею верного, преданного мне друга»[137].
Дальнейшие события в штабе фронта, по воспоминаниям П.С. Махрова, развивались следующим образом: «17 января на другой день после сдачи мной должности выбранному украинской фронтовой радой штаб[с]-ротмистру Кудре заехал ко мне на квартиру полковник Махин. Он был в штатском платье и, как всегда, в самом прекрасном настроении духа, как будто на фронте не было ни большевистских безобразий, ни украинских выступлений, ни разбоев, ни разбивания винокуренных заводов и хаоса самочинной демобилизации… “Ну вот, Петр Семенович, почитайте приказ ‘Головного Отамана Юго-Западному фронту’”, - сказал Махин, весело улыбаясь.
“Ну что? Красота! Этот прохвост Кудря и дурак, и подлец!” — сказал Махин и дальше нарисовал картину деятельности украинцев на фронте. “Они как дети захлебываются от радости своей полноты власти и как природные изменники изыскивают способы по их методу, что не ‘тот казак, що победиу, а той що выкрутиуся’. Вот теперь они виляют хвостом пред большевистскими делегатами на фронте. Между тем у них нет ни одного человека, понимающего их ужасное положение. Большевики самое большее чрез дней десять займут и Киев и Бердичев.”
В этот день Федор Евдокимович обещал мне, что как только он почувствует, что больше нам оставаться в Бердичеве нельзя, то он заедет ко мне, чтобы нам уехать в Житомир, где теперь он ведет подготовку организации дальнейшего нашего следования. Между прочим, он отметил, что его шофер верный ему человек и что в Житомире у него есть надежные люди»[138].
Отъезд из Житомира, по свидетельству Махрова, случился 30 января, после того как красные заняли Киев и Коростень. Махров вспоминал: «Федор Евдокимович Махин предупредил меня, чтобы мы были готовы к 12 часам дня к отъезду в Житомир.
Ровно в 12 часов дня у нашего подъезда раздался гудок автомобиля. Вошел Махин, раскрасневшийся от свежей погоды, веселый, с улыбкой во весь рот, как будто мы едем на свадебный пир. Нас окружила семья Райченко, мои верные друзья Вакуленко, Молостов и мой денщик Трофим Горбачев, который на этот раз не мог следовать со мной.
По русскому обычаю мы все присели, а потом, встав, перекрестились и попрощались со всеми, кого покидали.
Сели в большой автомобиль и покатили… Оглянулись — нам махали руками нас проводившие.
Когда мы приехали в Житомир, было уже темно. Город был переполнен. На улицах толпились отряды украинцев, гайдамаки с оселедцами, беглецы из Киева со своим жалким багажом и стройными колоннами в образцовом порядке проходили польские уланы. Как безумные носились на штабных автомобилях украинские комиссары и члены фронтовой рады. Попытка наша найти комнату в гостинице не имела успеха. Все было занято, переполнено польскими и украинскими офицерами и другими лицами, приехавшими раньше нас.
Я с женой направился в штаб Чехословацкой дивизии, в которой начальником штаба был подполковник [П.Е.] Дорман, а его жена Вера Никаноровна была подругой жены моей по Минской гимназии»[139].