На следующий день пришлось уезжать уже из Житомира: «У каждого из них было свое дело. Все же главным образом хотели знать, возможно ли уехать из Житомира и как скоро. Было около 7 часов вечера, как к штабу подкатил автомобиль с подполковником Махиным и присяжным поверенным [И.Я.] Германом. Войдя к Дорману, они сообщили, что приехали за мной, ген[ералом] [В.П.] Бреслером и ген[ералом] [Н.С.] Глинским, и просили нас, не теряя времени, отправляться на вокзал, где уже стоял эшелон Самурского пех[отного] полка, подлежащий следованию в Ставрополь по демобилизации.
Я был готов к отправке, будучи одетым, как солдат. Мне оставалось только взять на плечи мой солдатский мешок, куда моя жена спешно укладывала самые необходимые вещи. Это было не так просто, т. к. они должны были соответствовать моему положению солдата. А почти каждый предмет, начиная с белья, выдавал меня с головой…
В головном вагоне вслед за паровозом поместились Герман с женой, которая была одета в костюм сестры милосердия, ген[ерал] Бреслер, [под]полк[овник] Махин, начальник эшелона, кажется, полк[овник] Акчеев и ротмистр Попов. Их вагон был оборудован с некоторым комфортом, и все они имели денщиков. Устроившись в своем вагоне, я лег спать. Мой сосед, уступивший мне свое место против печки, с заботливостью спросил меня, довольно ли соломы, не твердо ли мне на нарах и не дует ли от стенки.»[140]
Ехали с приключениями. По свидетельству Махрова, «путешествие было благополучно до ст[анции] Коростень.
Здесь поезд был оцеплен красногвардейцами, командир хотел проверить документы и раздавались крики: “Кто ‘фицера’, выводи!” Однако обитатели нашего эшелона успели отделаться благополучно, и поезд был направлен на Гомель. В Гомеле произошли более серьезные затруднения. Красногвардеец комендант станции задержал поезд, отказавшись его отправить далее без разрешения из Москвы. Дело чуть не дошло до вооруженного столкновения. Красный комендант вызвал роту солдат около 200 человек. Начальник нашего эшелона по распоряжению Германа поставил своих пулеметчиков в полную готовность для действий.
Надо заметить, что эшелон нашего поезда, в котором следовал “революционный” Лысонский баталион, состоял из 113–120 человек, главным образом из партийцев-революционеров, верных Герману, и частично из лиц, пользовавшихся случаем, чтобы уехать с фронта домой.
В поезде же было 32 вагона, нагруженные снарядами, пулеметами, лошадьми, сбруей, полушубками, разными предметами снабжения и 2мя полевыми орудиями. Такой состав поезда вполне имел вид войсковой части, перевозимой для демобилизации на свою базу[141]. Дело кончилось без кровопролития, наш поезд направлен на Бахмач. В Бахмаче опять наш эшелон был задержан, искали офицеров. Один из большевистских комиссаров высокого роста, красавец-солдат с красной повязкой на рукаве, подошел к вагону, в котором я ехал, и спросил: “Кто здесь офицеры? Выходи!” Нас было 6 человек, один я с подложным удостоверением техника 110[-й] рабочей дружины, что не соответствовало пассажиру Самурского пех[отного] полка. Он оглядел нас всех своими проницательными глазами, умными и серьезными, но, не спросив документов, прошел дальше. У меня стало легче на душе.
На станции стояло еще два эшелона с войсковыми частями красноармейцев, как я узнал, направлявшихся в Бессарабию против румын. Солдаты были хорошо одеты и производили впечатление дисциплинированных войск. На станции Бахмач всем руководил тот же комиссар, выделявшийся своим ростом и обращавший на себя внимание выправкой, корректностью и чистотой обмундирования. В буфете на вокзале можно было достать все, чтобы хорошо поесть, и даже выпить рюмку водки. Там толпилось много разного рода люду, но преобладала серая масса людей в солдатском одеянии. Многие, как и я, несколько дней не брились и не умывались, были с грязными ногтями, наивно надеясь этим скрыть свое действительное положение»[142].
Судя по всему, П.С. Махров потерял связь с Махиным 3 февраля 1918 г. в Гомеле. Махров затем доехал до Полтавы, где проживали его родственники, а Махин отправился в Москву.
В посвященном Махину некрологе Махров отметил: «Отличительной чертой этого выдающегося офицера Генерального штаба было то, что он был чужд всяких шаблонов, всякой схоластики и очень быстро оценивал обстановку и принимал соответствующие решения. Это был неутомимый работник и совсем не штабная белоручка. Всегда, как только нужно было разобраться, что происходит в действительности на передовых линиях, посылали подъесаула, а потом капитана Махина. Для него не было на войне невозможного. Где на автомобиле, где верхом, где пешком, в дождь, в вьюгу, [в] зимнюю стужу, всюду он исполнял ему данные поручения и всегда блестяще.
Уже перед Первой мировой войной, любя превыше всего свободу, он был революционером и даже вошел в соц[иал]-рев[олюционную] партию»[143].