Я Вам, дорогая Екатерина Дмитриевна, категорически заявляю и заявлю под присягой и на суде (также и мои свидетели), что мы, белградский Земгор, абсолютно ничем не мешали какой бы то ни было комиссии пражского Земгора приезжать. Не мешали ни в порядке официальном, ни в порядке частном. Если такое утверждение кем-либо будет сделано на суде, то оно будет рассматриваться мною и комитетом нашего Земгора как клевета и ложь.
Я не привык к интригам и вести их не умею и не считаю их полезными. Я служу обществу, как мне подсказывает совесть. Поэтому очень прошу всех еще раз не приписывать мне того, чего я не делал и делать не собираюсь.
Моя работа во имя общественности, работа, в которую я вложил и здоровье, и энергию, и жертвовал своею жизнью, пока дала большое разочарование, благодаря непонятному мне поведению пражской общественности. Я объявлен растратчиком, сотрудником полиции и убийцей. Это окончательно погубило возможность моей семье выбраться сюда ко мне из России и вывезти слепнущего юношу-сына. Моя личная жизнь уничтожена катастрофическими последствиями для моих близких. В этом отношении удар непоправим. Остается вопрос о моей чести, и раз ее не захотела защитить Ваша русская пражская “общественность”, я сумею ее (во имя тех же моих близких) защитить на суде. Ваш Земгор сам толкнул меня на этот, отныне единственно надежный способ реабилитации. Других путей нет»[644]. Далее Махин сообщал, что имеет все ежемесячные денежные отчеты, проверенные югославским МИДом. Министерство было фактическим собственником имущества Земгора, поскольку все необходимое приобреталось на средства, отпускавшиеся югославским правительством на помощь беженцам.
В.И. Лебедев в письме Кусковой и ее мужу экономисту С.Н. Прокоповичу в Прагу 9 декабря 1930 г. писал, что «положение Земгора, нашего югославянского, блестяще, как морально, так и финансово. У нас нет ни одной копейки долга, а, наоборот, имеются забронированные резервный и ликвидационный фонды… Самое приятное в работе нашего Земгора — это то, что она приносит результаты не только для русских (конечно, в силу наших материальных возможностей, скромные), но и для югославян. Земгор связан бесконечным количеством нитей с югославянским культурным миром: с писателями, профессорами, учеными (с 28-ю югославянскими народными университетами — это пока, налаживаются связи и с другими, в которых читают лекции наши ими выписываемые лекторы), с редакциями ежедневных газет и, что еще более важно, — периодических всевозможных изданий. “Русский архив” нашел внимательного постоянного читателя, а “Югославия” произвела настоящий фурор. Теперь мы задумали целый ряд таких же полезных изданий. В результате этой работы мы вошли какой-то составной, не инородной, братской частицей в жизнь этой страны. Мы не только берем, но и даем. кампания лжи и клеветы, которая велась против нас, абсолютно ни на чем не основывалась»[645]. К этому письму Махин сделал приписку, в которой среди прочего отметил: «Наконец, кажется, все формальности с пражским “Земгором” закончились. Дело, вызывавшее столько острых неприятностей, оказывается весьма простым»[646]. Речь шла о разделе имущества с пражским Земгором.
В связи с инсинуациями газеты «Возрождение» за Махина вступился его друг В.И. Лебедев, написавший в пражском журнале «Воля России», что газеты «Руль» и «Возрождение» публикуют клеветнические статьи. В основном публикация Лебедева была направлена против генерального секретаря Трудовой крестьянской партии С.С. Маслова, который вел борьбу с Земгором и Лебедевым. Но, кроме того, в статье было опубликовано разоблачение фальшивой «записки Лебедева и Махина»[647].
Лишь во второй половине 1930 г. у Земгора появились материалы, разоблачавшие эту фальшивку и позволившие установить организаторов провокации. Представители Земгора получили письмо одного из распространителей фальшивки, редактора и издателя газет «Утро» и «Русское дело» А. Филипенко. Этот человек занимался канцелярской работой в белградском Союзе писателей и журналистов. 4 августа 1930 г. он в личном письме В.И. Лебедеву признался, что перепечатывал «письмо Лебедева и Махина»[648]. Позднее в письме от 22 ноября того же года он сообщил, что напечатал около двадцати экземпляров письма для рассылки видным деятелям русской эмиграции — А.А. Аргунову, Н.И. Астрову, А.А. Кизеветтеру, С.С. Маслову, П.Н. Милюкову, В.А. Харламову и др. При этом никаких подписей на исходном документе не имелось, а сделать на перепечатках пометку «Записка Лебедева и Махина» Филипенко попросил председатель правления Союза писателей и журналистов А.И. Ксюнин[649].