— Простить? После того, что я своими глазами увидела?
— А дети?
— А что дети? Они уже взрослые. Как-нибудь переживут! — зло фыркаю я и руки складываю под грудью.
Хотя сама прекрасно понимаю, что детям придется не сладко. Они ведь подростки. Замкнутые, немногословные. И они думают, что мы с Ромой их не понимаем.
Развод сильно ударит по ним.
— Вот Рома твой завтра вернется, и ведь сделает вид, что ничего не помнит! — пророчески шепчет Милана. — Мужики всегда так делают. Мне тут один в любви признавался, а потом сказал, что такого не было. Вот не пойму, это какая-то особая мужицкая амнезия?
Я грустно усмехаюсь.
— Там такие засосы на шее и груди, что сложно будет отвертеться, — выдаю я.
— Придумает какую-нибудь нелепую отмазку. Скажет тебе, что участвовал в дебильном конкурсе и его засосал и разодрал какой-нибудь Игорь!
— Интересно, а Игорь тоже… ну… тоже изменяет сейчас своей жене?
— Все они одинаковые, Даш. Все изменяют.
Качаю головой отрицательно.
Мне всегда казалось, что Рома не такой. Что он особенный. Только мой. А я только его. Я с ним себя и в тридцать восемь лет все еще чувствую девочкой.
Чувствовала.
Теперь нашему счастью пришел конец.
Закрываю глаза и медленно выдыхаю.
— А знаешь, Дашуль, мы с тобой должны ему отомстить! — осеняет Милану.
— Что?
— Отомсти ему! Не знаю… машину его разбей. Матное слово краской напиши на лобовом. Выложи его голую фотку в интернет.
— Зачем?
— Чтоб тебе легче стало, глупая! Я же вижу, что ты сама не своя.
— Доброе утро, мам!
Я сижу за круглым столом на нашей кухне. В руках держу большой нож для разделывания мяса.
Я только что закончила возиться с тушкой курицы. Членила ее с особым удовольствием. Возможно, Милана была права, и мне станет легче, если я как-то отомщу мужу. Только я ума не приложу, как мне отомстить.
Портить его имущество — это какой-то детский сад.
Переспать с кем-то на стороне и гордо улыбнуться — «один-один, милый!» — вообще полный бред.
Да и не смогу я… лечь под другого при живом муже…
— Мам? — сын останавливается напротив и смотрит на меня.
— Доброе утро, — натягиваю улыбку и откладываю нож.
— Раннее утро, а ты уже готовишь! — дочка проходит мимо и включает электрический чайник. — Я такая голодная! Максим, ты яичницу будешь?
— Буду.
— Пожаришь?
Максим недовольно выгибает губы и руки скрещивает на груди.
Я смотрю на сына, и узнаю в нем черты моего мужа. Красивый парень. Даже думать не хочу, сколько сердец разобьет Максим. Или уже разбил.
Как Рома разбил мое. Раз — и все. И в щепки.
После стольких лет… найти своего пьяного спящего мужа в одном номере с пышногрудой красоткой. Мне хочется рвать и метать, но я терпеливо жду.
Жду, когда Рома вернется домой. Нам есть, что обсудить.
— Вот козлиха! — прыскает Максим.
Я приподнимаю бровь.
Козлиха?
Наверное, услышал от моей подруги Миланы.
— Мам, ты слышала!? — возмущенно вскрикивает Олеся. — Он меня обзывает! Опять!
— Ты что, сама яичницу приготовить не можешь?
— Могу, — ласково произносит Олеська и невинно улыбается. — Но я хочу особенную, с любовью моего младшего братика.
Олеся подходит к Максиму и гладит его по голове.
Я в разборки детей не лезу. Они уже взрослые, чтобы решить все самостоятельно. Олесе — пятнадцать, а Максиму — четырнадцать.
— Да иди ты! — бурчит мой сын и отшвыривает от себя руку сестры. — Я себе яичницу пожарю, а тебе хрен на блюдце. Поняла?
— Мам! Скажи ему!
Поджимаю губы и смотрю на часы. Восемь утра. Наверно, Рома сейчас прощается со своей пышногрудой шлюшкой, чтобы после приехать ко мне.
Даже интересно, что он скажет. И как будет смотреть в мои глаза после того, что сделал.
Током прошибает, когда в голову ядовитой змеей проникает мысль, что это не первая его измена.
— Мам? У тебя что-то случилось? — Олеся медленно садится на стул напротив меня.
Тут же поджимает ногу коленом к груди и ставит пятку на стул.
— Я жду вашего отца.
— Отца!? Не папу? Не папочку? — уточняет дочь. — Он что, дома не ночевал?
За спиной слышу звук кипящего на сковороде масла. Трыск. Максим разбивает яйцо в сковородку, раздается шипение. Трыск — второе яйцо.
— Максим! На меня тоже жарь! И ты почему бекон не добавил? — Олеся поглядывает на брата голодным взглядом.
Это утро должно быть привычным. Но в доме не хватает Ромы, который по-хозяйски сидит в кресле-качалке и читает книгу.
Остервенело смотрю на излюбленное место мужа. На кресле лежит коричневый мягкий плед. На пледе спит кот Томас.
Обычно Томас сидит на коленях у Ромы и сладко мурлычет.
Сегодня особенное утро. Непонятное. Тревожное. И я точно знаю, что ничего хорошего уже не будет.
Я жду домой не мужа. Я жду предателя. Жду моего врага.
— Ты обиделась на папу, что он не приехал домой ночевать, да? — спрашивает Олеся, заглядывая в мои глаза.
— Все намного хуже, — произношу я.
— Намного хуже? — осторожно уточняет дочка. — Это как?
— О, дочка, я не могу тебе рассказать, потому сама еще ничего не выяснила.
Олеся с непониманием на меня смотрит.
— Мам, ты говоришь какими-то загадками…
— Да, — киваю и встаю из-за стола, беру разделочную доску и глубокую тарелку с курицей. — Максим, может ты сегодня еще и курицу пожаришь?