— Кариша, — вздыхаю я. — Если мой, то будет моим. И только моим. У ребенка не будет матери. Я нафантазирую слезливую историю о том, что его мама была замечательной женщиной, но она умерла. Я еще не знаю, какую причину смерти придумать, но у меня есть время до того момента, когда потребуется правдоподобная история. Лгать я умею, но в этот раз ложь будет оправданной. И я постараюсь быть хорошим отцом, пусть сейчас я сдерживаю себя из последних сил, чтобы не вскрыть тебе брюхо, Кариша.
— Ты меня пугаешь…
— Я сам себя пугаю, — холодно усмехаюсь, — но чего ты ждешь от мужчины, который потерял любимую женщину по своей вине? Радости?
— Я…
— Это был риторический вопрос, — встаю, и матрас неприятно поскрипывает. — Я посажу тебя под замок до проведения теста ДНКа. Тебя будут, кормить, заботиться и отслеживать твое состояние. Если тест будет отрицательный, лети на все четыре стороны, а если положительный, — оглядываюсь, — отсидишь под присмотром специалистов весь срок до родов. Тебя не поставят на учет и никто не будет знать, что ты родила.
— Артур… — сдавленно шепчет Карина.
— Моя мама — хорошая и умная женщина, а я у нее родился с кривой душой, — слабо улыбаюсь. — Поэтому мои заявления, что ты дашь жизнь моральному уроду, неконструктивны.
— Ты не посмеешь меня закрыть…
— И не пытайся сбежать, Карина.
Выхожу из спальни, а в прихожей стоит Лапуля с коробкой пиццы в руках.
— Вы меня бить будете?
— Нет, а смысл?
— Мало ли… — пожимает плечами.
— У меня вопрос.
— Да.
— Карина беременная. Так?
— Так.
— И ты был в курсе планов?
— В общих чертах. Про виа гру не знал.
— То есть ты был готов скинуть возможно своего ребенка на чужого мужика?
— Я чайлдфри, — он криво улыбается.
— Ясно, — шагаю мимо. — Ну, не мне тебя осуждать. Удивительно, как жизнь учит мудрости.
— Пиццу не хотите? — спрашивает Лапуля. — С ананасами.
Я оглядываюсь. Открывает коробку с неловкой улыбкой. Несколько секунд недоуменно молчания, а затем меня изнутри рвет хохот, от которого, кажется, трясутся стены.
— Я знаю, что ты изменил маме, — говорю я, не спуская взгляда лица отца. — Мне тогда было около четырех.
Едва заметно щурится и постукивает пальцами по подлокотнику кресла.
— Ты ведь маленький был…
— Достаточно взрослый, чтобы понять… — у меня скулы сводит судорогой ярости, — что ты…
— Договаривай, — смотрит прямо и открыто. — Предал?
— Да… и почему?
— Потому что пошел на поводу своей слабости, — пожимает плечами. — Потому что не считал, что предаю. Потому что в край охамел. Потому что решил, что имею право.
— А сейчас?
— Что сейчас?
— Ты меня понял, — цежу сквозь зубы.
— Нет. После того раза у меня не было любовниц.
— Почему?
— Расставил приоритеты.
— А до этого сын и жена не были в приоритете? — поглаживаю подлокотник кресла.
В библиотеке тихо, царит уютный полумрак, а на коленях отца том стихов Байрона.
— Нет, не были, — Честно отвечает отец. — Вот женишься ты по любви, прыгаешь до потолка после новости, что у тебя будет сын, а затем медленно, но верно затягивает трясина. Даже не так. Ты позволяешь этой трясине тебя затягивать на дно. Делаешь акценты на детских криках, что не дают спать, на раздражительность жены, которая потеряла блеск в глазах и немного располнела и игнорируешь другие важные вещи. Становится страшно, что больше не почувствуешь этой легкости, энергии…
Папа замолкает, минуту молчит и продолжает:
— А потом появляется в твоей жизни юная девица, которая давит тебе мозг разговорами о коликах и не требует помощи, а смотрит влюбленными глазами. Она не ждет, что ты будешь для нее стеной, защитником и ты даешь волю эгоисту, который знает лишь “хочу и дай”. Он не желает быть отцом, мужем, потому что это сложно. Семья — не его поле битвы, но после гулек всегда возвращаешься домой, потому что дом — это крепость, а эта крепость дает трещину… И страшно, ведь не только моя жена искала во мне защиту, но и я в ней нуждался. И я начал терять эту защиту, Артур.
— Ты сожалеешь?
— Да, — не отводит взгляда, — но еще больше сожалею, что тогда не отпустил твою маму. Она следит за мной. Годами. Проверяет счета, звонки, письма, сообщения на телефоне. Я ее сделал параноиком, но я струсил предложить ей разойтись после нескольких лет, а сейчас уже поздно и… я делаю вид, что не знаю о ее слежке. Игра у нас такая теперь. Она доходит до предела, звонит тому, о ком я якобы не знаю. Она получает подтверждение, что нет никаких баб, и успокаивается. На некоторое время. В этот момент я ее ловлю и у нас типа медовый месяц с ужинами, прогулками, подарками.
— Точно нет баб? — с сомнением спрашиваю я.
— Нет, — отец устало смеется. — У меня сейчас другое развлечение, как удивить жену, которая следит за твоим каждым шагом. Это, я скажу, сложно. Сегодня ей привезли саженцы черной турецкой розы, которые мне пришлось заказывать через закрытый клуб маньяков-цветочников, но об этом она узнает только через год.
— Романтично, — тихо отзываюсь я.
— И я жду цветения этих роз с большим нетерпением, — переводит взгляд на люстру. — А я ведь не люблю цветы, но их любит моя жена.
