Несколько часов спустя, когда я заканчиваю один документальный фильм и начинаю другой, о природном мире водопада Игуасу, мне звонит Юнхи.
– Ты смотришь прямую трансляцию? – спрашивает она. – Она идет прямо сейчас.
Я сижу на стриме в Ютубе и слушаю, как комментаторы взволнованно говорят о том, насколько беспрецедентный этот запуск. Если все пройдет хорошо в ходе миссии и в течение первых нескольких месяцев пребывания там, участники, отобранные из числа сотен тысяч человек, будут нести ответственность за создание первой человеческой колонии на Марсе.
Идут бесконечные интервью во всплывающих окнах, дают свои комментарии представители компании «Европа», включая Роба Хоука, который выглядит как более высокая и веснушчатая версия Фила Хоука.
– Мы не можем испытывать б
Юнхи фыркает, все еще оставаясь на линии. Но трудно не испытывать благоговения, трепета, когда команда выходит на летное поле под одобрительные возгласы толпы. Я пытаюсь определить, кто из маленьких фигурок – Тэ, и думаю, что он четвертый человек, поднявшийся на корабль, похожий на гладкую серебряную иглу. Он быстро оглядывается по сторонам, затем машет толпе, которая снова приходит в неистовство. Двери закрываются, и затем, под очередные пустые комментарии, начинается обратный отсчет. На мгновение я представляю себе худшее: ракета взрывается, превращаясь в осколки металла и облака пламени. Но потом я говорю себе, что мне не нужно этого делать, что предвидеть худший исход из возможных не означает предотвратить его.
– Они говорят, что это только начало, – замечает Юнхи. – Может быть, всего через несколько лет мы сможем навестить друг друга
Они доходят до последнего отрезка обратного отсчета, и тогда происходит запуск. Ракетное топливо выбрасывает оранжевые и темно-серые облака, когда «серебряная игла» отрывается от земли. Длинный хвост пламени тянется за кораблем, поднимающимся все выше и выше в ясное голубое небо, словно дракон, устремляющийся к звездам.
– Вау, – выдыхает Юнхи, и мы вдвоем, ровно как и зрители в прямом эфире, замолкаем, наблюдая за тем, как ракета стремится ввысь, пока наконец не исчезает из виду.
Я пытаюсь себе представить, что должен чувствовать в этот момент Тэ, пристегнутый ремнями к потустороннему приспособлению, которое уносит его прямо в верхние слои нашей атмосферы и дальше, за миллионы миль, в место, где никто из его знакомых никогда раньше не бывал. Интересно, чувствует ли он страх, или возбуждение, или и то и другое вместе? Интересно, чувствовал ли Апа то же самое, когда впервые отправился в Берингову Воронку, или Умма, когда летела на самолете в Соединенные Штаты?
Я думаю обо всех людях, которых я когда-либо любила, которые исчезли, которые ушли и не вернулись. О тех, кто остался, и о тех, кто был здесь все это время.
И когда прямая трансляция прекращается, а небо темнеет до глубокого, стального серо-голубого цвета вслед за траекторией полета ракеты, я задаюсь вопросом, что будет дальше.
К тому времени, когда мы добираемся до океанариума, он уже кишмя кишит семьями. Хейли, нервничающая в присутствии других детей, берет меня за руку, когда мы входим в двери. Мы обе все еще потеем от июньской влажности на улице.
– Здесь столько малышни, – раздраженно замечает она, когда дети, одетые в яркие наряды, пробегают мимо нас, визжа и пытаясь ускользнуть от своих уставших родителей.
Я помню, каково мне было в ее возрасте, как я всегда чувствовала себя намного более взрослой, чем была на самом деле.
– Ты тоже когда-то была ребенком, – замечаю я. – Я помню, как впервые встретила тебя. Ты была такой крошечной.
Это правда – Хейли родилась преждевременно. Рэйчел позволила мне подержать ее на руках в больнице, и когда она открыла свой маленький ротик, чтобы зевнуть, ее розовый язычок был таким же маленьким и нежным, как у котенка. Я так боялась уронить или задушить ее, что сидела совершенно неподвижно, не в силах пошевелиться. «Как может что-то настолько маленькое выжить», – думала я.
– Не такой уж я была и маленькой, – бурчит Хейли.
– О, да неужели? Я почти уверена, что у твоей мамы сохранились фотографии, подтверждающие мои слова.
– Я была там, – авторитетно заявляет она. – И точно помню.
– С научной точки зрения это невозможно, Хейли, – говорю я, оплачивая наши билеты и улыбаясь парню за стойкой, кажется, новичку.
Может быть, стажер. Сегодня суббота, которая обычно является самым загруженным днем в «Фонтан-плазе», и я задаюсь вопросом, встречу ли кого-нибудь из своих коллег. И насколько странной окажется эта встреча.
– Нет, это правда, – настаивает она. – От тебя пахло корицей.
– Хорошо, – говорю я, потому что легче просто согласиться с Хейли, когда она говорит подобные вещи.
Я чувствую непреодолимое желание обхватить ее руками и прижать к себе. Вместо этого я протягиваю ей карту этажей.
