– Ты наш проводник на сегодня, – сообщаю я. – Мы можем пойти туда, куда ты захочешь.
– Правда? – ее вопрос звучит так, словно я только что предложила ей самостоятельно отвезти нас домой. – Мама никогда не позволяет мне выбрать то, что я хочу увидеть в первую очередь.
– Ну, сегодня ее здесь нет, так что правила устанавливаем мы.
Рэйчел спросила, не хочу ли я, чтобы она тоже пришла помочь, когда я позвонила и предложила сводить Хейли в океанариум.
– С ней может быть нелегко, ты же знаешь, – пояснила она.
Но я сказала, что ей нужен выходной от необходимости быть мамой; что она должна сходить куда-нибудь, посетить спа-салон, сделать маникюр или пойти напиться в два часа дня и подцепить незнакомца в баре – что угодно.
– Отлично, за исключением того, что ты теперь тоже лезешь в мои дела по поводу знакомств с людьми, – ответила она, но я слышала, как она улыбалась.
Хейли решает, что сначала хочет посмотреть на приливные бассейны. Я помогаю ей опустить руку в холодную воду открытых резервуаров, чтобы нежно погладить колючки морских звезд. Она хихикает над тем, какими странными они кажутся на ощупь.
– Им не больно? Они меня чувствуют? – спрашивает она.
– На самом деле у них нет мозгов, но да, они могут что-то чувствовать.
Легко предположить, что нечто инертное в принципе не должно чувствовать и испытывать боль, а потом самому захотеть стать таким же. Я вспоминаю обо всех тех случаях, когда бродила по океанариуму, пытаясь ничего не чувствовать и представляя, как мое тело превращается в воду и соль. А потом я думаю о том, что в последнее время мне хотелось чувствовать как можно больше всего на свете. Хейли широко раскидывает руки и ноги и, пошатываясь, ходит по залу.
– У меня нет мозго-о-о-ов, – завывает она. – Ты тоже попробуй, тетя Ро.
Мы вдвоем ковыляем вот так, две морские звезды-зомби, пока не привлекаем толпу крошечных детей, которые решают последовать нашему примеру – к своему большому удовольствию и досаде родителей.
Хейли обожает тюленей, их скользкую гладкость и их яркие, как у собак, глаза.
– Они такие большие, – восторгается она.
Мы наблюдаем, как морской котик – кажется, ее зовут Минди – мирно покачивается вверх-вниз на спине, ее брюшко образует купол над поверхностью воды. Сначала кажется, что она одна, пока она не переворачивается и не показывает ребенка, плавающего рядом с ней. Хейли изумленно восклицает, и от ее дыхания стекло запотевает. Мы наблюдаем, как они грациозно кружатся друг вокруг друга, словно в танце, пока Минди не решает, что с нее хватит нашего внимания. Она ныряет на дно аквариума, малыш следует за ней.
Хейли тянется к моей руке, и я задаюсь вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем она станет слишком взрослой, чтобы ходить в такие места, как океанариум, прежде чем она перестанет инстинктивно тянуться за моей рукой в важный для нее момент, когда невозможно держать все в себе. Останется ли этот день вообще в ее памяти, когда она будет в моем возрасте или старше. Мне кажется несправедливым то, что мы не можем выбирать воспоминания, которые остаются с нами – не можем решать, какие воспоминания станут сухожилиями и венами нашего существа, а какие мы потеряем.
Мы переходим к вольеру с пингвинами, где, как обычно, кипит бурная деятельность. Некоторые из них плавают, а другие собираются группами на скалах. Кажется, Соната и Арпеджио все еще вместе – они стоят у воды, ухаживая друг за другом с нежностью, от которой трудно не растрогаться.
– Взгляни на этого, – указывает Хейли на одного пингвина, стоящего отдельно от других на одной из самых высоких скал в вольере.
Это Кода, она расправляет свои крылья и покачивает ими взад-вперед, как будто танцует.
– Почему она совсем одна? – спрашивает Хейли.
– Не одна, – возражаю я. – Видишь?
Кода щелкает клювом, издает негромкий писк. И довольно скоро к ней присоединяются несколько других королевских пингвинов, они запрыгивают на соседние камни. Теплый луч солнца освещает их, как прожектор, и они удовлетворенно вытягивают шеи.
В той секции океанариума, которая посвящена беспозвоночным, намного тише, как будто здесь, вдали от основных залов, все звуки более приглушенные. Мы восхищаемся бледными лунными медузами, дрейфующими, словно призраки, в ярко-голубых аквариумах, а также морской крапивой с ее длинными волочащимися щупальцами, светящимися, как неоновые воздушные шары. Хейли совершенно очарована, ее нос прижат вплотную к стеклу, и я фотографирую ее на свой телефон, чтобы отправить снимок Рэйчел.
– Хочешь посмотреть на мою любимую часть океанариума? – предлагаю я Хейли, и она кивает в знак согласия.
Мы подходим к резервуару Долорес, расположенному почти в самом центре секции беспозвоночных. Долорес прижалась вплотную к стеклу, как Хейли у морской крапивы, как будто она намерена рассмотреть каждую деталь океанариума точно так же, как мы рассматриваем ее. Когда она видит нас, ее кожа приобретает бледный кремово-оранжевый оттенок, а глаза сужаются. Я легонько постукиваю по стеклу.
– Это она? – спрашивает Хейли. – Это тот самый осьминог, которого нашел твой папа?
