– То, что ты нащупал, – сказала я, – вот про это я и должна рассказать.
Он посмотрел на меня – молча и выжидающе.
У меня все ухнуло вниз, словно в быстро поднимающемся лифте. Почему мне так трудно?
Потому что все очень непросто.
Он взял меня за руку.
– Все в порядке. Правда.
– Я не та, кем ты меня считаешь.
У него не лице появилась тревожная улыбка.
– Тогда кто ты?
– Не надо меня ненавидеть!
– Такого никогда не будет.
Мне хотелось остановить время. Сейчас я еще ему нравлюсь, он еще в меня верит. И все это может вот-вот закончиться.
Он дотронулся до моей щеки.
– Все хорошо, Кэлли. Это как-то связано с той операцией, о которой ты уже говорила, да? Ты не можешь сказать ничего такого, что бы заставило меня тебя возненавидеть.
– Ну, посмотрим, что ты почувствуешь, когда я расскажу тебе все. – Я набрала полные легкие воздуха, потом медленно его выдохнула и решилась. – Я врала. Меня зовут не Кэлли Винтерхилл, а Кэлли Вудланд. Я не богатая, эта одежда не моя, эта машина не моя, и тот дом тоже не мой.
Он секунду смотрел на меня широко открытыми глазами, а потом покачал головой:
– Меня совершенно не интересует, богатая ты или бедная.
– Я не просто бедная. Я ничейная несовершеннолетняя. Я живу на улицах, сплю в заброшенных домах. Я ем объедки.
Я не смотрела ему в лицо: мне это было не нужно. Я чувствовала, как напряжение заполняет машину, словно ядовитый газ. Я поспешно продолжила, пока страх не лишил меня дара речи.
– Мне понадобились деньги для больного брата. Ему всего семь. И я нанялась в одно место – в «Лучшие цели». Мы все называем его банком тел. Я стала донором – сдавала свое тело в аренду старушке по имени Хелена Винтерхилл. Это ее дом, ее машина… ее жизнь. Она хотела помешать твоему деду осуществить сделку с «Лучшими целями». Я посчитала ее сумасшедшей, но оказалось, что она права. Его план даже страшнее, чем она считала.
Я быстро говорила, рассказывая ему обо всем – наверное, чересчур поспешно. Он не мешал мне, ни разу не прервал. Я умолчала об одном: я не стала упоминать о том, что Хелена планировала застрелить его деда. Я и без того вывалила на него слишком много информации. Зачем тревожить его попусту тем, что перестало быть проблемой?
Закончив, я подняла на него глаза. Он продолжал смотреть на меня, и на его лице не было глубокого отвращения, которое я так боялась увидеть. Однако вид у него был очень серьезный – и он продолжал молчать. Ожидание было мукой. Я с пересохшим ртом ждала, что он скажет. Наконец он заговорил.
– Это все так… Я не знаю, что сказать.
– Ты мне веришь? – спросила я.
– Хотел бы.
– Но не получается?
– Просто это вроде как шок, понимаешь?
Я раздвинула волосы на затылке и показала ему пластину, установленную Редмондом. Было такое ощущение, будто я демонстрирую ему самую интимную часть моего тела – гораздо более тайную, чем половые органы. «Это я, – говорила я ему. – Вот кем я стала».
– Под этой пластиной находится мой чип.
Он ничего не ответил.
Я подняла голову и пригладила волосы.
– Если бы ты смог уговорить твоего деда отступиться от того партнерства правительства и «Целей»… Если бы ты убедил его, насколько это будет ужасно, заставил понять, что он посылает этих ничейных несовершеннолеток на смерть… Разве он не захотел бы от этого отказаться? – выпалила я.
Мне так хотелось надеяться, что я могу иметь все: и правду, и Блейка!
Есть небольшая вероятность того, что сенатор просто не понимает, что задумали в «Целях». Может, он не в курсе насчет закрепленности.
Блейк не ответила ни слова. Вид у него был задумчивый и беспокойный.
– Блейк?
Он провел ладонью по лицу.
– Я поговорю с ним. Нет, постой: это ты поговоришь с ним. Ты сможешь объяснить все лучше меня.
– Правда?
– Завтра. Это суббота, он будет на ранчо. Подъезжай сразу после полудня. Там с ним разговаривать гораздо проще. Это его любимое место.
– Он не станет меня слушать. Он меня ненавидит.
– Мы будем действовать вместе. Меня он выслушает. Я его внук. – Он погладил меня по руке. – Нам остается только попытаться.
Вид у него был задумчивый. Я чувствовала, что он все еще привыкает к новому взгляду на меня.
Мы молча поели, а потом Блейк отвез меня обратно к моей машине, которая так и стояла на краю парковки.
– Увидимся завтра, – сказал он.
– До завтра.
Он поцеловал меня на прощание. Все было совсем иначе. Его поцелуй нес бремя моей лжи, которая разделяла наши губы, словно слой воска. Я вышла из его машины – и он уехал. У меня было такое ощущение, будто мои ноги вдавливает в землю стопудовый груз.
Я села в машину и заперла двери. Когда я сюда приехала, то по дороге в туалет поговорила с одним из старичков-охранников. Я сказала, что собираюсь пару часов подремать у себя в машине и буду ему очень обязана, если он за мной присмотрит. Поскольку при этом я сунула ему пару крупных купюр, он сказал, что с удовольствием это сделает.
