Изменник полностью

— Мы могли бы пожить у твоего дяди. Ты рассказывал, у него две комнаты, а мальчишки уже выросли и живут отдельно, разве не так? Они семья. Они могли бы помочь нам, пока мы не найдем работу.

— Это безумие, Аня. Ты наводишь панику. У нас нет необходимых документов, никто нас там просто так не пропишет. Мы живем здесь, в Ленинграде, здесь наша работа. Вся наша жизнь здесь. Ты предлагаешь все бросить и бежать, разрушить все, что нам удалось построить, только потому, что у меня могут возникнуть — но не факт, что возникнут — проблемы на работе?

Анна тяжело вздыхает. Ей ясно, что он прекрасно ее понимает, но предпочитает делать вид, что не понял.

— Мы должны паниковать. Людей уничтожали, и все потому, что они не запаниковали вовремя. Думали, что с ними этого не случится.

Он чувствует, как судорожный вздох сотрясает ее тело.

— Анна. Аня!

Он обвивает ее руками и крепко сжимает в объятьях. Ее податливое тепло обволакивает его. Он мог бы полностью раствориться в ней, исчезнуть, спрятаться, как она того хочет. Он мог бы остановить мир, который толкает их в противоположную сторону от того места, где им хочется быть.

— Аня!

Она снова вздыхает, но уже по-другому. Прильнув к нему всем телом, она жаждет его прикосновений, жаждет растаять и разомлеть от его ласк. Он вдыхает запах ее волос, шеи. Она по-кошачьи выкручивается из его объятий, и, лизнув лицо, ныряет вниз, целуя живот вдоль дорожки темных волос, спускаясь ниже. Она трется об него лицом, пока он не начинает стонать в голос.

— Тсс, Коля услышит, — по привычке шикает она из глубины постели.

Но ему уже все равно. Их обоих уносит далеко и от этой скрипучей кровати, и от подслушивающих стен, туда, где они всегда вместе и всегда в безопасности.

Наутро Андрей почти уверен, что накануне они с Аней взвинтили себе нервы из-за полной ерунды. Подумаешь, большое дело: Русов попросил осмотреть ребенка. А они сразу впали в панику. Причем слишком легко, и чести им это не делает, уговаривает он сам себя, шагая на работу пасмурным серым утром. Позже туман развеется, и день будет хорошим, хоть и не слишком жарким. Он не против — душные, с высокой влажностью дни плохи для его пациентов. Вся больница готова прорваться еле сдерживаемым раздражением, когда градусник достигает отметки в тридцать градусов.

Каблуки звонко печатают шаг по тротуару. Аннушка отдала его ботинки в починку, сделать накат, и сапожник поставил ему металлические подковки, как ребенку. Но Андрею нравится звук.

В плохую погоду он бы поехал на трамвае, но в такое утро пройтись часок быстрым шагом — как раз то, что нужно, чтобы в голове прояснилось. Все будет в порядке. А сосущая пустота в животе — просто от того, что он ничего не ел. Они проспали. Аня металась по квартире, и им едва хватило времени выпить по стакану чая.

Мальчик — пациент; он нуждается в постановке диагноза и лечении. И не просто нуждается, а имеет на это право. К Русову все это больше не имеет никакого отношения.

Перед дверью в отдельную палату сидит милиционер в форме МГБ, один из людей Волкова. Андрей едва удостаивает его взглядом. Он слышал, что такое бывает, хотя большие начальники, как правило, лечатся в закрытых клиниках или на дому. Но с детьми — дело другое. Андрей стискивает челюсти от злости: мальчик болен, а они сажают громилу ему под дверь.

Под стекло на двери всунута бумажка с единственным напечатанным на ней словом: «Волков». Информация, угроза, предостережение? Вероятнее всего, и то, и другое, и третье.

— Ваши документы, — говорит милиционер, протягивая руку.

— Я — доктор Алексеев, работаю здесь педиатром. Меня попросили обследовать этого пациента.

— Ваши документы.

Дверь в палату захлопывается за Андреем с тихим щелчком. Мальчик полусидит, опираясь на груду подушек. В одной руке у него миниатюрная отвертка, перед ним на деревянном подносе разложен электромотор. Он не поднимает глаз на Андрея, зато женщина, сидящая возле кровати, с судорожной поспешностью вскакивает на ноги. Она дорого одета, на лице толстый слой косметики, но тело у нее сильное, квадратное, — тело крестьянки.

— Доброе утро, — говорит Андрей.

Мальчик по-прежнему не поднимает головы, но его мать с той же поспешностью отзывается:

— Поздоровайся с доктором, Юра.

Пальцы мальчика крепче сжимают отвертку. Андрей прикидывает размеры ребенка по очертаниям тела, прикрытого больничной простыней. Для десятилетнего он слишком высокий и худой. Его правая нога обездвижена внешним фиксатором. Андрей медленно и как бы невзначай приближается к его кровати, — так конюх постепенно подбирается к нервному жеребенку. Ребенок продолжает сидеть, склонив голову, но Андрей перехватывает взгляд, который тот украдкой бросает на него.

Он испуган. И, возможно, слишком надменен, но вряд ли в этом есть его вина.

Андрей берет стул и садится с другой стороны кровати, напротив матери.

— Отличный двигатель, — говорит он.

Мальчик не отвечает. Он бледен, и вид у него измученный. Навскидку Андрей оценивает его текущее состояние как умеренно тяжелое.