Хотел бы он объяснить Ане, что сочетания звуков, которые для нее складываются в мелодию так же ясно, как слова на бумаге, для него совершенно бессмысленны. Но ему нужно сосредоточиться на шагах, иначе он начнет запаздывать. Вальс — самый простой танец: раз-два-три, раз-два-три, и ему, кажется, удается наконец-то поймать ритм. Аннушка такая теплая и нежная. Ему даже не приходится думать о том, чтобы вести ее. Это она его ведет, хотя ей даже не видно, в какую сторону они двигаются.
— Следи, чтобы мы не врезались в колонну, сокровище мое, — говорит она вполголоса.
Раз-два-три, раз-два-три… Это совсем не сложно; он почти испытывает удовольствие. Андрей смотрит на изгиб Аниных губ, она чему-то улыбается.
— Смеешься надо мной?
— Конечно, нет. Я просто подумала, насколько лучше ты стал танцевать после того, как мы попрактиковались.
— Хорошо. Только давай это будет последний танец? Раз уж сегодня квартира в нашем полном распоряжении, воспользуемся этим по полной.
— Бедный Коля.
— Коля не бедный. Наша жизнь и так непрерывно вращается вокруг него.
— Так всегда, когда в семье есть ребенок, — не подумав, говорит она, и он тут же чувствует, как она напрягается всем телом.
— Ты так мне нравишься в этом платье, — говорит он поспешно.
— Да, но оно немного помялось. Твой друг Донцов вцепился в меня обеими руками. Наверное, думал, я собираюсь от него сбежать.
— Он хороший парень.
— Я знаю. И все равно, руки у него потные.
— Ты свою обязанность выполнила. Я видел, с кем ты только не танцевала.
— Да уж, с кем только… Слава богу, мне не пришлось танцевать с этой гадиной Русовым.
— Правда же он изменился? Он ведь был нормальный.
— Ты ему не нравишься. Я рада, что его переводят. Он опасен.
— Аня, не стоит сейчас об этом думать.
— Ты прав, не стоит. Слушай, Андрюшка, давай уйдем отсюда, пока они еще играют? Давай?
Улицы светлы и тихи. День снова будет прохладным и пасмурным. Но лето и так короткое, нужно ценить каждое мгновение. Анна с Андреем ловят себя на том, что ведут подобный разговор, как будто кто-то следит, чтобы они обменялись всеми положенными банальностями. Они медленно идут пешком, рядом, почти касаясь друг друга. Анна прислушивается к звуку шагов. Ее ноги, обутые в мамины вечерние туфли, ступают легко. Шаги Андрея четче и тяжелее. Через какое-то время они, как обычно, уже идут в ногу.
— Тебе понравилось?
— Да. — Анна утвердительно кивает.
— Каждый раз, когда я пытался тебя найти, ты танцевала.
— Ты же знаешь, я люблю танцевать. Ты раньше тоже любил.
— И сейчас люблю, только мои навыки никак не улучшаются. Я по-прежнему наступаю людям на ноги.
— У тебя получается не так плохо, как ты думаешь. Тебе нужно продолжать практиковаться. Я не хочу, чтобы ты кончил как мой отец.
— Обещаю, что этого не случится. Хотя он был прекрасным человеком, я ни в коем случае его не осуждаю, — торопливо добавляет Андрей.
— Ты понимаешь, о чем я.
Да, он понимает. Ее отец полностью погрузился в себя. Жить с ним было тяжело; еще тяжелее в его присутствии было чувствовать, что у тебя есть право наслаждаться жизнью.
— Хотя на даче ему нравилось, — говорит Анна. — Ну, знаешь, сидеть вечерами на веранде, курить, читать. Там он был счастлив. По крайней мере, счастливее, чем где-то еще.
Андрею не нравится направление, которое принимает их разговор. Лицо Анны печально и задумчиво, и мыслями она находится далеко от него, хотя и продолжает с ним говорить. Он обнимает ее за плечи и притягивает к себе.
— Ты такая красивая, Аннушка.
— Ой, Андрюша… — Она почти отмахивается.
Но он этого не допустит.
— Красивая, — повторяет он, и на этот раз она ничего не говорит, лишь крепче прижимается к нему. — Ты только подумай, — продолжает он, — мы можем валяться в постели хоть до одиннадцати. Я принесу тебе чаю.
— Думаю, все будет наоборот. Ты еще будешь вовсю храпеть, а я встану и начну варить овсянку, — отвечает она шутливым тоном, который действует на него так, будто она попыталась высвободиться из его объятий. Но сегодня он не позволит ей себя оттолкнуть.
— Аня! — он останавливается, она тоже и поворачивается к нему. Он протягивает руку и бережно гладит ее по лицу, проводит пальцами по скулам, по подбородку. Видит, как по ее телу пробегает дрожь. Хорошо. Удерживая ее взгляд, он ведет рукой от шеи вниз, туда, где грудь выступает из глубокого выреза платья. Она быстро испуганно оглядывается, но не отстраняется. На улице, кроме них, ни души.
— Аня, — говорит он еще тише, и спустя мгновение они уже обнимаются, тесно прижимаясь друг к другу, зеленое к черному. Он склоняет голову, она закрывает глаза. Исчезают и бледная ночь, и пустынная улица. Они почти не двигаются, словно хотят раствориться друг в друге. Он слышит, как участилось ее дыхание, как бьется сердце под тоненьким платьем. Как давно он испытывал подобные чувства? Очень давно. Они вечно заняты, вечно им некогда. Он почти забыл, что в сравнении с этим все остальное неважно.
