Он слышит отдаленный грохот. Наверное, сиделка уронила утку. Усиленный гулкими, длинными коридорами, такой звук разрастается до масштабов катастрофы. Администрация не может полностью изолировать себя от звуков и запахов больницы, хотя большую часть времени им удается не замечать происходящего. Даже здесь, в этом крошечном пустом кабинете, больница дышит вокруг него, как живой организм, частью которого он является. Он не может существовать отдельно от нее — таков его выбор. Если они его принудят, тогда другое дело. Но никакая сила на свете не заставит его по собственной воле сказать: «Мне здесь не место».
Дверь открывается. Из-за нее выглядывает дерзкое личико молодой сотрудницы. При виде Андрея она хмурится, будто ожидала, что он должен был исчезнуть или превратиться в кого-то еще.
— Пойдемте со мной, — говорит она.
Когда Андрей следует за ней во второй раз, в нем растет уверенность, что теперь она отведет его к Волкову, и он пытается оценить, какие действия тот уже предпринял. Этот человек захватил больницу и устанавливает в ней собственные правила. Врач может пропустить обход и просидеть целый час без дела в пустом кабинете. Его могут отправить неизвестно куда без каких-либо объяснений и видимой причины. На то есть другие причины, высшего порядка, именно это они должны усвоить теперь, когда вступили в мир Волкова.
«Хорошо, — думает Андрей. — Возможно. Но что, если я откажусь играть по его правилам? Что, если продолжу считать, что мужчина, к которому меня ведут, — просто отец больного ребенка, охваченный гневом и желанием отомстить, потому что боится того, что последует дальше? Ты родитель, Волков, а я врач. И ничто не может этого изменить».
На этот раз в кабинете, куда привели Андрея, за письменным столом сидит Волков. Он расположился с видом человека, находящегося у себя на рабочем месте. Его стул больше и немного выше, чем незанятый по другую сторону стола. Волков, не здороваясь, жестом показывает Андрею садиться.
— Добрый день, — говорит Андрей, но Волков переходит прямо к делу без всякой преамбулы.
— Вам известно, почему мы здесь? Моему сыну хуже.
— Я слышал об этом.
— У него кашель. Он худеет. Постоянно чувствует усталость.
— Полагаю, ваш врач его осмотрел?
— Да. Как вы считаете, что с ним?
— Я ничего не могу сказать, пока мы не проведем полное обследование. Если бы он был моим пациентом, я бы назначил рентген органов грудной клетки и анализы крови сразу после общего осмотра.
— Ах, значит, он не ваш пациент? А я думал, тут мы пришли к согласию. Или он ваш пациент, только когда дела идут хорошо, так?
«Каждая работа накладывает свой отпечаток, — думает Андрей. — Даже сейчас Волков формулирует вопросы так, как будто ведет допрос. Сохраняй спокойствие. Не поддавайся на провокации».
— Как вам известно, я не онколог. Меня привлекли к лечению вашего сына только потому, что в самом начале возникла путаница с симптомами. По вашей просьбе я наблюдал за этим случаем.
— Случаем?
— Простите, — Андрей чувствует, что краснеет. Он поступил так же, как Волков — забыл, где и с какой целью они находятся. Грубая, досадная ошибка, непростительная даже для третьекурсника мединститута. Он никогда не поверил бы, что позволит себе говорить с родными пациента в таком тоне. — Мы привыкли пользоваться определенными выражениями и забываем, как они могут звучать для постороннего слуха.
Волков не может скрыть своего страдания. Он выглядит изможденным и состарившимся, а ведь с момента постановки Юриного диагноза прошло всего несколько месяцев. И еще Андрей замечает, что ногти у него на левой руке обгрызены до мяса. Это что-то новое: когда они встречались в прошлый раз, он обратил внимание, насколько ухоженными были у Волкова руки, и тогда казалось, что неприятные стороны профессии его нисколько не смущали.
Волков слишком умен, чтобы не понимать, как тяжело болен мальчик. Возможно, другой врач нашел в себе смелость предупредить его, что могут означать Юрины кашель и быстрая потеря веса. Может, он даже сделал рентген. Но Волков вряд ли раскроет перед ним карты — это не в его стиле. Он будет сыпать вопросами, лишь бы разговор не уходил в сторону. И тем временем нащупывать его слабые места.
— Вы посоветовали хирурга, насколько я помню. Как там ее звали? Бродская. Да, точно. — Волков продолжает, глумливо растягивая слова: — Рива Григорьевна Бродская. Она провела биопсию, а затем ампутацию.
— Если вы помните, мы также предварительно обсуждали критерии выбора хирурга. Доктор Бродская обладала необходимым опытом, у нее превосходная репутация.
— Но, кажется, она не слишком преуспела в этом «случае», как вы его называете. Как вы считаете, почему это произошло, раз уж, как вы говорите, она такой хороший специалист?
— Она отличный хирург. Одна из лучших.
— Вы так думаете? Будем надеяться, ее пациенты в Ереване считают так же. Вы удивлены, доктор Алексеев? Полагали, мы не знаем, что птичка упорхнула из гнезда? Итак, позвольте мне рассказать вам, что произошло в действительности. Она отрезала моему сыну ногу без всякой на то причины.
