Неделю назад давняя клиентка, требовательная и въедливая, заказала ему целый комплект: платье, жакет и сумку. У знакомых оптовиков он достал тончайшую итальянскую кожу цвета гнилой вишни и даже придумал, что из ее остатков сделает цветок – лохматую, с тонкими лепестками хризантему, который можно будет использовать как брошь, как браслет и даже как брелок. Но теперь ему позарез нужна была мощь профессиональных машин.
Руслан, тот самый знакомый из мастерской, Андрею не нравился: он был трепачом и хапугой, за сутки работы в мастерской ломил такую цену, что ее хватило бы на литр французских духов. Но машины у него стояли отличные. Андрей заезжал в мастерскую в пятницу вечером, после окончания рабочего дня, и мог без посторонних глаз работать хоть до утра понедельника. В этот раз он надеялся управиться максимум за сутки.
– Я ушел, буду завтра, скорее всего. Но, может, и послезавтра. – Он заглянул в комнату. Капля стояла перед открытым гардеробом, смотрела на свою развешанную одежду. Когда Андрей, не дождавшись ответа, собрался выходить, она вдруг повернулась:
– Завтра? Во сколько? – Лицо ее было бледным, а глаза – светлее обычного.
– Не раньше часов восьми-девяти вечера. Работы много. И ехать далеко.
– Ну ладно. Пока.
Уже на пороге его догнала Фло. Подошла неслышно, обняла сзади, что-то пробормотала ему в поясницу. Он не расслышал, заглянул ей в лицо:
– Я ненадолго. Ну все, побежал, а то на электричку опоздаю. – Андрей провел рукой по пушистым волосам Фло и вышел из квартиры. А после, сидя в душном вагоне электрички, пытался понять, что все-таки сказала девочка? Что-то похожее на «рычать». Или «сгоряча». А может, «скучать»?
Сидящий рядом мужик икнул и шумно выпустил в общий воздух рыбно-пивную вонь. Андрей, почти вжатый в стену, отвернулся. Грязное зеркало окна отражало грустных, усталых, жрущих людей, а на его изнанке улетали вдаль фонари, мелькали многоглазые дома, в которых сидели люди: грустные, усталые, жрущие, но и счастливые. Счастливые – тоже.
Если бы не ее щиколотки – худые, с чернильной жилкой там, где стрела сухожилия целится в косточку, обтянутую гладкой кожей. Если б не мизинцы на ее ногах – короткие, будто поджатые, с округлым ногтем, похожим на лепесток вишни. Если бы не покорность, с которой она дала ему стянуть с ее ног хлюпающие ботинки и мокрые носки, а после разрешила греть ладонями озябшие ступни. Если бы не все это, Валька никогда бы не осмелился. Он бы продолжал быть снабженцем, поваром, уборщиком, еще черт знает каким обслуживающим персоналом; он бы по-прежнему варил суп, закидывал в стиральную машину ее свитера, трусы и лифчики, перестилал бы простыни и менял наволочки, но никогда не решился бы лечь на узкую кровать рядом с ней. С Катей.
И разве не она сама обхватила руками его шею, когда он нес ее в спальню? И не была тихой и послушной, пока он снимал с нее одежду и белье? Он старался быть нежным, но руки торопились помимо его воли: расстегивали, стаскивали, отбрасывали в сторону. Он плохо помнил, как разделся сам. На это ведь ушло какое-то время, но даже тогда она не попыталась встать или хотя бы накрыться! Просто лежала. Ждала. Руки – чуть в стороны, ноги сведены, глаза закрыты.
И Валька еще мог остановиться. Мог! Он бы точно остановился, если бы Катя сделала хоть одно движение не к нему, а в сторону от его грузного, белокожего, не слишком красивого тела. Он знал, что женщинам нравятся другие: смуглые, жилистые, с кубиками на животе. Но ведь она не отстранилась! Не уперлась руками в его грудь, не отвернула голову, когда он обцеловывал ее лицо – все целиком, от кромки прохладных волос на лбу до белого шрамика на подбородке. И потом, позже, она позволила сделать с собой все, что ему хотелось. Двигалась с ним в такт, некрепко обнимала его за плечи, водила пальцами по спине. Закинула руки за голову, специально, чтобы он мог смотреть на нее и гладить живот – мягкий, немного растянутый, и целовать наполненную грудь. Все главное к тому времени уже закончилось, нужно было вставать, прятаться в одежде и привычных заботах и хоронить надежду на повторение – в таком тайном месте, чтоб и самому не знать, где оно находится. Но он все растягивал мучительное удовольствие, удерживая губами шершавый сосок цвета высохшего на солнце яблока. В прихожей в коляске завозилась и захныкала Таша, и Валька ощутил на языке сладковатое и теплое. И заплакал: неслышно, без слез, которые проливались куда-то внутрь, придавая грудному молоку и убегающему времени горько-соленый вкус.
Он встал, неловко натянул джинсы, принес и положил Кате в руки полусонную и распаренную дочку, пошел в ванную. Стоять не было сил. Он сел, с трудом поместившись в узкой белой купели и, выкрутив кран до упора, начал хлестать себя водяными струями по плечам, по груди, по лицу – так, чтобы почти захлебнуться. Выйдя из ванной, он заглянул в спальню. Катя и Таша спали, а в комнате пахло младенцем. И больше ничем.
