К счастью, Таша болела нечасто и нетяжело. Обычные детские недомогания, чаще всего – простуды или то, что родители так называют: насморк, легкий кашель, температура, не вызывавшая ни рвоты, ни судорог. Девочка просто становилась вялой и слабой, словно работающий в ней неслышный двигатель терял мощность.
Валька помнил себя в детстве и собственные капризы в стиле «хочу то, хочу это, а это не буду и эту гадость пить не стану». Болезни братьев, которые все инфекции подхватывали на пару, превращались в катастрофу местного масштаба, в ликвидации которой Вальке приходилось участвовать наравне с матерью. Таша же переносила нездоровье со стоицизмом и сдержанностью, которая больше пристала бы взрослой или даже старой женщине. Она, с рождения не крикливая, лет примерно с двух почти совсем перестала плакать, даже во время болезни. Тихо лежала в постели, глядя перед собой блестящими от жара глазами; безропотно открывала рот, когда подносили ложку с микстурой; трагически изгибала брови, если питье оказывалось невкусным. Единственное, что требовалось ей безусловно, – это живое тепло рядом. Если нельзя было получить взрослого целиком (лежать рядом или на руках), она довольствовалась ладонью, в которую на долгие часы вцеплялась горячими пальцами.
Валька готов был находиться с Ташей круглосуточно (и чтоб рядом или хотя бы в поле зрения присутствовала Катя: лежала, ела, смотрела в окно). Он бы так и делал, если б житейские заботы не вынуждали ходить в магазин, химчистку, аптеку. Если б не приходилось помогать матери и братьям, встречаться раз в месяц с Тамарой Андреевной (он постепенно приучил ее к тому, что приходить к ним домой не стоит, гораздо удобнее – встретиться где-то в городе). Если б не нужно было зарабатывать деньги, контачить для этого с разными людьми, договариваться о реализации товара – заниматься миллионом дел, каждому из которых Валька предпочел бы заботу о «своих девочках».
А они, две девочки, все больше привязывались друг к другу. Притирались, приклеивались, прирастали. Ходили гулять, разглядывали картинки в книжках, складывали башни из кубиков, мяукали и лаяли друг на друга, «оживляя» мягкие игрушки. Катя вдруг начала готовить, пусть только пресную детскую еду, и кормила Ташу; Таша, откусив два раза от печенья, на третий совала обмусоленный прямоугольник в Катин рот.
«Это нормально, – уговаривал себя Валька, – ребенок тянется к матери, это правильно и хорошо». Нормально, когда заболевшая девочка решительно отстраняет его руку и тихо, но настойчиво повторяет: «Мама. Таша хочет с мамой». Нормально, когда мама укладывает дочку спать. Нормально! Но почему так больно? Иногда ему казалось, что в тот поход в парикмахерскую они о чем-то договорились друг с другом, вступили в тайный союз, куда ему не попасть ни при каких обстоятельствах. Рылом не вышел. Он тут же останавливал себя: о чем можно договориться с двухлетним ребенком? Смешно! Радуйся, дурак, тому, что имеешь: улыбкам Таши, прогулкам с ней, ее милому лепету. Радуйся тому, что у тебя есть Катя – пусть изменившаяся, но есть. Вожделенное стало получать труднее: он дожидался, пока Катя заснет, и тихо, нежно, неторопливо уговаривал ее тело раскрыться и пустить его внутрь. Полгода назад тактика срабатывала почти каждый раз, сейчас от случая к случаю, но пусть хотя бы так.
Таша заболела в середине мая, спустя пару дней после того, как ожидаемый и внезапный весенний холод сменился мягким уверенным теплом. Валька чувствовал себя виноватым: это он потащил Ташу в игровой центр, где девочка, видимо, и схватила какую-то инфекцию.
– Вирус, однозначно вирус. – В руках педиатра, умелых и до шелеста сухих, Таша казалась тряпичной куклой. – Сейчас ходит по Москве, много вызовов именно на эти симптомы. Рекомендации вам известны, вот назначения, но главное – обильное питье и покой. Жар до тридцати восьми с половиной не сбивайте, если ребенок терпимо переносит температуру. Но Наташа, – педиатр коротко глянула на список вызовов с фамилиями и именами детей, – если, я правильно помню, не склонна к…
– Наташа? – Катя переспросила, словно не поняла, о ком идет речь.
– Мы называем дочку Ташей. – Валька положил руку Кате на плечо; она не отстранилась, но еле заметно вздрогнула.
– Да-да, простите, – педиатр уже стояла в дверях, – забегалась сегодня, много вызовов. Я помню, вы говорили. Но вы же понимаете, что рано или поздно ей придется привыкнуть и к полной версии своего имени?
– Да, наверное. – Катя отошла от Вальки и встала у двери в детскую.
– Ладно, – педиатр перевела взгляд с Вальки на Катю, потом обратно и заторопилась, – я пойду, вызовов очень много. Все будет хорошо. Дети болеют, это нормально. Вы, главное, не волнуйтесь. Ребенку нужен покой.
Валька намешал клюквенного морса, целый кувшин, и принес в детскую, где у детской кушетки сидела Катя, сгорбившись, чтобы Таше было удобно держаться за материнскую руку.
– Кать, – он поставил кувшин на низкий журнальный столик, – давай я посижу.
