На витрине полоска рыжей кожи смотрелась солидно, даже роскошно, но дома показалась ему жалкой. В уже почти мужской руке Андрея она выглядела ничего не стоящей безделицей, отмазкой. Что делать-то?! А если устроить сюрприз? Аттракцион, загадку! Вырвав лист из журнала «Советский экран», он завернул ремешок в улыбающееся лицо Гурченко и торс Янковского. Уже лучше. И еще слой, и еще, и еще один. Порывшись в запасах матери, он отыскал атласную ленту темно-синего, мужского цвета, перевязал сверток и представил отца: как он поочередно разворачивает глянцевые листы, как веселится над шуткой, как предвкушает: что же там?
День рождения выпал на субботу. К тому времени, когда Андрей проснулся, отец успел сходить к пивному ларьку и сидел на кухне с табуретом между ног. С черно-белого газетного портрета одним глазом смотрел рабочий в каске, рядом с ним лежала худая голая вобла, стоял бидон и высокая керамическая кружка – специальная, пивная. Ее накануне подарили отцу коллеги, и он долго хвастался жене и сыну: «Видите? Ценная вещь! Я видел похожие в универмаге, стоят рублей пятнадцать, не меньше. Уважают меня, уважают!»
– Папа, это тебе! С днем рождения! – Андрей торжественно вручил отцу сверток и присел к столу, заранее улыбаясь.
– Сын! – Отец икнул. – Вырос, сынок! Вон какой подарок отцу приготовил! Мать, иди сюда, будем смотреть!
Мать еще долго металась между кухней и комнатой. Что-то негромко объясняла мужу, который то успокаивался, то снова начинал орать во весь голос: «Ты! Ты во всем виновата! Кого ты вырастила, а? Куда смотрела? Не могли вместе нормальный подарок купить? Свинота какая! Хрень какую-то принес, дешевку, навертел на нее… А сама-то? Рубашка опять, трусы, носки – ни ума, ни фантазии! А этот? Над отцом насмехается, говнюк, над родным отцом!» После мать снова заходила к Андрею, который лежал на своей кушетке, вжав лицо в подушку, уже совсем мокрую.
Он не помнил, чтоб хотя бы раз плакал после того дня. И никак не мог поверить, что отец сохранил тот ремешок. Но именно он лежал в коробке из-под монпансье, вставленный в те самые, командирские часы. Или это другой, просто похожий? Отец явно носил его, судя по одной затертой и растянутой дырке. Зачем?! Зачем он отдал ему эти часы? Издевается? Хочет напомнить о том, что они связаны, связаны навсегда – кровью, общим прошлым, многолетней нелюбовью?
– Эт к-какой вагон? – Дверь купе рывком открылась, в образовавшемся проеме стоял, пошатываясь, высокий улыбающийся парень. – Др-руг! Какой вагон? А рыс-стор-ран в какую сторону?
Андрей пожал плечами, парень махнул рукой и, улыбаясь и пошатываясь, исчез из поля зрения. От запаха пива Андрея замутило. Он сунул часы в карман джинсов, скомкал газету, чуть было не прихватив салфетку со стола.
В плохо освещенном туалете пахло освежителем и мочой. Он несколько раз умылся, но тягостная дурнота не проходила, сидела внутри, перекатываясь от вагонной качки от горла вниз и обратно. В очередной раз подняв голову от раковины, он глянул в зеркало и отшатнулся – настолько лицо-отражение было похоже на отцовское. Он всегда знал, что у него нос и разрез глаз, как у отца, но материнский рисунок губ, ее вьющиеся волосы, ее высокий лоб скрадывали это сходство. Раньше скрадывали. Время стирает с лиц зыбкое, оставляет главное; поэтому братья и сестры, в молодости совсем разные, становятся похожи друг на друга. А у Андрея никого нет. Он стареет, и с годами каждая отражающая поверхность все чаще будет показывать ему человека, которого он предпочел бы больше никогда не видеть.
Он сунул руку в карман, достал часы, осмотрелся. Заметив на двери крючок для полотенца, обернул ремешок вокруг воображаемой руки, застегнул (шпенек охотно проскользнул в привычное отверстие), повесил получившийся ошейник на крючок и вышел.
Ключ от своей квартиры Катя вручила Ленке на второй год совместной работы:
– Возьми, пожалуйста, ладно? У меня есть, еще один у Иоланты, для Таши лежит комплект, но я хочу, чтоб у тебя тоже был. На всякий случай.
– И на какой такой случай, а?
– Ну мало ли. Вдруг со мной что-то случится, а Таша…
– Кать, не пори ерунды. Ты молодая, здоровая, что может случиться? Я возьму, конечно. Но только чтоб ты не волновалась.
– Ну и хорошо. – Катя чмокнула Ленку в щеку, еще более пухлую, чем в юности. – Я же рассеянная, могу просто забыть или потерять. Так что и ты не волнуйся. Тем более что тебе нельзя.
– Да ладно! – Ленка погладила свой огромный живот. – Я нормально. Еще лучше хожу, чем в первый раз: ни токсикоза, ни отеков, вообще ничего. Только на животе очень хочется полежать, а на арбузе фиг поспишь. Жду не дождусь, когда он вылезет уже. – Ленка снова погладила живот, потом поморщилась и почесала.
– Пихается? Можно потрогать? – Катя потянулась рукой.
– Трогай, конечно. Можешь и поговорить с ним. Санечка, это тетя Катя, моя лучшая подруга.
– Точно уже решили, что в честь дяди Саши назовете? А если все-таки девочка? Александрой будет? – Под Катиной ладонью шевелилось живое, странное, восхитительное. – Тетя Люся обрадуется, наверное. Как она, кстати?
