У нее, конечно, был талант. Настоящий, большой. Андрей с детства смотрел, как мать работает, но только позже, когда начал шить сам, осознал, какой тонкий был у нее вкус. Приходили эти полудеревенские тетки, просили платья из телевизора – «как у Пьехи» или «как у Пугачевой». Она соглашалась, но пока снимала мерки, говорила негромко: «А давайте мы вот тут подрезик сделаем, а? Это подчеркнет талию. Давайте попробуем. А если не понравится, я бесплатно переделаю. Будет как у Пьехи, но еще лучше».
Он старался быть дома, когда эти женщины, не знающие себя, придавленные бытом, измученные смутным ощущением неправильности мироустройства, приходили в последний раз, за готовым заказом. Они стояли перед зеркалом (все шкафы в их квартире были с большими зеркалами) и не верили глазам.
Андрей сложил журналы обратно в ящик. Может, забрать парочку на память? Пока в съемную квартиру отвезти, а потом, если все пойдет так, как он задумал, появится и собственная. И там, возможно, Андрей даже почувствует себя дома.
Он еще раз осмотрелся. Да, мало что изменилось. Шторы новые. Дурацкие какие, с оборками. И запах другой. Пыль, что-то химическое и немного – лекарства. На столе в зале лежали документы; среди них наверняка было и свидетельство о смерти. Но он не хотел смотреть. Неважно, что там написано.
Он опоздал совсем ненадолго. Бежал с поезда, прямо у ворот кладбища наткнулся на похоронную процессию, но все были незнакомыми – и толпа в черном, и лицо на портрете. Чужая смерть. Боль, которую не почувствовать. Горе, которое не разделить.
Нужный участок он так и не нашел. Положил цветы на одну из свежих могил и поехал в родительскую квартиру.
– Ревизию проводишь? – Отец стоял в дверях, смотрел на Андрея с кривой ухмылкой. – Можешь забрать все, что хочешь. Да вообще все отсюда можешь забрать! – Барганов-старший взмахнул рукой, пошатнулся, ухватился за косяк.
– Что, место для новой жены хочешь освободить? Не рановато ли?
– Зачем ты так? Эх, Андрюха! – Отец зашел в комнату, с размаху плюхнулся на старую кушетку, застонавшую под его отяжелевшим задом. – Я ведь любил маму твою, знаешь как…
– Ты хоть передо мной тут безутешного вдовца не разыгрывай. Я знаю. И ты знаешь, что я знаю. – Андрей оскалился. – Вряд ли у тебя все та же, что была двадцать лет назад. Сколько их было за это время? Не отвечай. Не хочу я знать.
– А я могу ответить, за мной не заржавеет. Только ты мне сначала скажи. Ты вот тогда, перед училищем, мне угрожал. Что матери расскажешь, что в редакцию сообщишь о моем, так сказать, моральном облике. Я спросить тебя хочу: ты что, правда смог бы? Не, серьезно? Заложил бы родного отца?!
– Какая разница? Главное, что ты тогда поверил, что я могу. И испугался. Зассал, как тогда пацаны говорили. Чего, кстати? Я дурак малолетний был, но ты-то должен был понимать, что времена изменились. Что всем стало наплевать, кто, где, кого и в какие дыры… Девочка, правда, совсем молоденькая была. Совершеннолетняя хотя бы? – Андрей посмотрел в лицо отца, тот отвел взгляд. – Ладно. Живи как знаешь. А мне ничего не надо, только ножницы возьму на память. Я там на столе в зале оставил деньги на памятник. Надеюсь, не пропьешь. – Андрей вышел в коридор, вернулся с кожаной сумкой-планшетом, достал айфон. – Все, я лечь хочу. Завтра уйду рано, можешь не вставать и не провожать меня. И мне позвонить нужно, выйди. Вай-фая у тебя, конечно, нет?
– Сотовый? Есть! – Отец неуверенно поднялся. – А у тебя, что ли, батарейка разрядилась?
– Забудь. Все, я спать. Устал.
– Во сколько тебе вставать?
– В восемь. Ты вряд ли проснешься. Замок у вас прежний, защелкну. – Андрей поморщился, глядя на отца, стоящего на полдороге к двери. Вся комната провоняла перегаром и еще чем-то, неприятным и даже пугающим. У одной из его любовниц (давней, еще времен училища) была собака – старый кобель, почти слепой, с кривыми артритными лапами. От него пахло так же: гнилыми зубами, ссаньем, прелой шерстью. – Иди уже.
– Что, на кладбище так и не сходишь? На похороны опоздал, на поминках не был и на могилу не пойдешь? – Отец все еще стоял в дверях.
– А это что-то изменит? Если я схожу, она что – воскреснет?! – Клокочущий рык, вырвавшийся из глотки Андрея, заставил отца вздрогнуть. Закрывая дверь, он рыгнул и тихо выругался.
Расстилать постель Андрей не стал, раздеваться тоже. Поискал плед, но не нашел и укрыл ноги старым байковым халатом матери. Только сначала открыл окно: хотелось, чтоб из помещения выдуло, вытянуло смрад.
Отец еще ходил по квартире, шаркал тапками, звенел посудой. Но скоро все умолкло – и в квартире, и на улице, только вдалеке проехала машина, вбивая в тишину гвозди смутно знакомого ритма.
