Для чего я здесь? Из–за всего этого меня начали посещать сомнения по поводу моего выбора отправиться на фронт. Своей главной задачей я ставил вернуться домой, но, чтобы осуществить это надо в первую очередь выжить. Вот тут–то и не состыковка. Но я, движимый спектром чувств, таких как страх, гордость, эго даже не удосужился разобраться во всех вопросах и составить толковый план. Теперь получай — ты в гуще самой смерти, при этом даже не знаешь, что за война. Но самое интересное, кажется, я такой тут не один. То есть тут каждый знает за кого он и против кого он, но почти никто не знает за что. Нам указали пальцем в сторону, сказали там враг, и мы бежим бить его. Стандартная игра политиков. Ради их амбиций, прикрытые патриотизмом умирает народ. Вот бы они сами устраивали меж собой поединки. Хочешь объявить войну? Да, пожалуйста — вызываешь на поединок оппонента. Ни без какого оружия. Пусть голыми руками забивают друг друга. И так до тех пор, пока не вразумляться решать вопросы переговорами, а не кровью. Осуществимо? Определенно, нет.
Все–таки не выдержал и ночью первого дня я заплакал. Зарыдал как ребенок. Благо этого никто не видел и не слышал. Тогда бы не сыскать мне места, где не обременен был бы я позором. Позже успокоившись, пристыдил сам себя и пообещал подобному больше не случаться.
Не знаю как, но с горем пополам мне удалось как–то уснуть. Хотя сном это не назовешь, потому что всю ночь периодически просыпался от того, что затекла та или иная часть тела.
Утром мне принесли немного воды, буквально на пару глотков. На мой вопрос о еде ответили, что провинившимся она не положена. К полудню палящее солнце оказалось прямо надо мной и мучения увеличились многократно. Пот, грязь, голод, жажда, боль сделали своё дело — я решил больше никогда не нарушать дисциплину. Уж лучше я погибну в бою чем переживу это заново.
День тянулся словно вечность. За сегодня я успел сделать все: повыть, поныть, смотреть в пустоту, крутиться вокруг собственной оси, разминать мышцы, сидеть, стоять, снова сидеть, и снова стоять. Пытался песнями отвлечь себя. К слову, это не помогло. Но самое ужасное, что пришлось делать — это справлять нужду прямо под себя, так что ко всем трудностям добавилась еще и вонь, которая благодаря знойной жаре усиливалась многократно. Тем же вечером я даже помолился. Не знаю, как надо это делать правильно, поэтому пришлось импровизировать, и я просто бормотал о помощи. Кто или что мне поможет не сильно меня волновало, главное, чтобы это случилось.
И…я снова заплакал. Ну, теперь точно не буду. Всё!
Прошла ночь, которая далась еще тяжелее, чем предыдущая, на горизонте появилось солнце и это ознаменовало собой моё освобождение. Створка железной решетки приоткрылась, и первым делом я вытянулся во весь рост. О, это блаженное чувство, которое не передать словами. Кое–как с трудом, с кряхтением покинул своё временное пристанище и вдохнул полную грудь свежего, чистого воздуха. Но так простоять и насладиться мне толком не дали.
— Хватит стоять. Тебя еще клоака ожидает, — легкий тычок в спину одного из легионеров, который притащил меня сюда, повалил с ног. Повторилось с трудом, с кряхтением. Дерзить побоялся, а как хотелось.
Наконец, удалось нормально подкрепиться. Вот бы еще помыться и привести себя в порядок, но, как говориться, мечтать не вредно.
Клоака — название говорит само за себя. Что–то я никогда не задумывался, куда уходит, все мои отходы жизнедеятельности пока не оказался здесь. А теперь стою, смотрю и…не могу осознать, что хуже: клоака или яма? Отходы сотней и тысяч людей ежедневно стекались в одну огромную яму, а уже затем из нее в реку, что протекала рядом с лагерем. За всем этим следили специальные отряды, входящие в число обслуги. Но иногда происходили заторы по той или иной причине. И вот с очередной такой проблемой меня и отправили бороться. И не только меня…
— Будете работать вместе; вам нужно разгрести этот затор, — раздавал указания меланхоличным голосом нам двоим один из легионеров, которого приставили как смотрящего, — и никакой магии. Таково распоряжение центуриона. В случае нарушения вы знаете, что вас ждет.
Я не знаю, как его зовут и кто он такой. Но знал, что я его точно ненавижу — тот, из–за которого я здесь и нахожусь. Встретившись взглядами, мы буравили друг друга пару секунд, за которые в наших глазах проскользнули все то, что мы хотели бы сказать и сделать. Но никто не шелохнулся, наученные приобретенным опытом.
— Там ваши инструменты, — тем временем легионер указал пальцем куда–то в сторону, — пользуйтесь ими во благо легиона. А теперь можете приступать, — закончил он и покинул нас.
Поспешив выполнить указания, я пошел в ту сторону, куда указал легионер за инструментами. Обычная швабра, только очень длинная. Перехватил ее по удобнее и стараясь не обращать внимания на него, зашагал к клоаке.
