Сегодня был день приёма. Не зная, чего ожидать, я, естественно, волновался. Мало ли, что эти толстосумы могут выкинуть. Но больше всего я боялся, конечно же, не их, а Радогира. Не за себя — что он может сделать мне, если уже сделал все, — я боялся за Эврисфею. Тем более после того дня я ее ни разу так и не увидел, а расспросить о ней хоть у кого–то боялся. Потому что показал бы, насколько сильно я к ней привязался. А это могло повергнуть ее опасности. К тому же, как бы это цинично не прозвучало, но у них появился бы еще один рычаг давления на меня.
Сегодня был день приёма, и, поэтому, я ждал, как говорил Радогир, что она ко мне придет. Я умылся; кое–как поправил волосы на голове, одел лучшую свою одежду; побрился. В общем и целом, я хотел предстать перед ней во всей красе. Как это, должно быть, выглядит несуразно со стороны: раб рабом, который скорее вещь, но все равно не лишен человеческих, элементарных, желаний.
Послышались шаги, и в двери показалась она.
— Эврисфея! — мой голос немного дрогнул.
Она смущалась, не осмеливаясь переступить порога. Что–то было не так: в последнее время она вела себя более свободно, не так застенчиво, как в первые дни.
— Прошу, проходи.
Еще пару секунд стоя в нерешительности, она, переборов себя, все–таки прошла внутрь. И только сейчас мне удалось разглядеть причину ее столь странного поведения.
— Кто это сделал? — подскочил я к ней, разглядывая ее разбитую губу.
— Хозяин меня наказал.
— В чем ты провинилась?
— Я не знаю. Все было как обычно: я выполняла свою работу по дому. А потом появился он и ударил меня. Без слов.
Ко мне пришло понимание.
— Я понял: это он так наказывает меня.
— Тебя? А причем тут я? — недоумевала она.
— Нуу…это…ты…я…как бы…
Я очутился на чужой планете; выжил; стал рабом; бьюсь на смерть с всякими отморозками; являюсь идеальной машиной для убийства, но не могу нормально заговорить с девушкой, когда это нужно.
И в этот момент я ощутил ее губы на своих губах. В первую секунду я так и стоял не шевелясь. Но потом ответил взаимностью и потонул. Не знаю, сколько времени прошло; все вокруг словно растворилось, и весь мир сузился только до этого момента. Странно: то же самое происходило каждый раз, когда я был на арене.
Мы оторвались друг от друга и смотрели, не понимая, что делать дальше. Грудь вздымалась, дыхание перехватывало, вдруг стало очень жарко. Ну, в точности как на арене.
— Бежим сегодня, — вдруг вылетело из меня.
— Куда бежим? Что значит бежим? — хлопала она глазами, не понимая.
— К свободе.
Пару секунд она смотрела на меня не понимающим взглядом, не в силах осознать сказанного.
— Нет, это невозможно. Нас поймают, а потом… а потом нас накажут, а может, и вовсе казнят, — в ее голосе была паника. — И ошейники: их не снять; они не дадут нам далеко уйти.
— Твой ошейник это просто безделушка. Он ничего с тобой не сделает. Я это чувствую, — ответил я, видя ее вопросительные глаза. — Со своим же я почти решил проблему. Осталось немного и я от него избавлюсь.
Все эти дни я продолжал подтачивать щуп, который тянулся к моему сердцу. Уже практически закончил; остался небольшой импульс, чтобы окончательно его разрушить, разорвать. Как раз оставил его на момент, когда буду сбегать. И этот момент настал. Я это чувствую.
— Как? — не поняла она.
— Ты забыла кто я? — я позволил себе слегка приобнять ее.
— Нет, это не имеет смысла, — все не унималась она.
— Там, откуда я родом есть одна притча: две лягушки попали в сосуд с молоком. Первая лягушка посмотрела на все и подумала, что бороться нет смысла — все равно утону. Расслабилась и утонула. Вторая же была, видимо, глупее и боролась до конца. В итоге молоко сбилось в масло и ей легко удалось выбраться. Так вот, мы с тобой будем этой самой второй лягушкой.
— Даже если у нас все получится, то, что потом? — казалось, ее страхи постепенно уступали.
— Это не важно. Сейчас главное, что мы готовы это сделать. А что потом — будем думать об этом потом.
В итоге спустя минут двадцать уговоров мне удалось ее убедить. После она отошла ненадолго, пообещав вернуться — что–то нужно было сделать по дому. Минуты ожидания растянулись. За это время в голову лезли всякие нелицеприятные мысли, вплоть до того, что она как–то себя выдаст и побегу конец. Но все обошлось, и она вернулась.
Приём должен был состояться после заката, поэтому бежать мы планировали на закате. Практически перед самым началом.
Мой гениальный ум создал уникальный план: дождаться сумерек; добежать до забора; перелезть; избавиться от ошейников, и бежать как можно дальше. Да — план слишком простой, и уж тем более требует доработки. Но в условиях моих знаний это все, что я смог сообразить.
Сумерки. Не скрою — я очень сильно волновался. Но находясь рядом с ней, я пытался держать себя в руках и излучать твердую решимость. Жаль только она не разделяла этих взглядов: в самый последний момент она запаниковала, и, было, пыталась отговорить от затеи, но мне снова удалось переубедить ее, и, хоть немного, но успокоить.
