Я, поморщившись, отбросил тело. Одна из рабынь, которая сейчас ухаживала за зелеными насаждениями в саду, увидела все это и начала визжать в истошном крике, на который все сбежались. Представляю их удивление от увиденного: тело охранника с повисшей головой и рядом стоящий раб весь залитый кровью. Прибежал и Радогир; раздал всем указания подчистить тут все; посмотрел на меня, но промолчал; лишь подал знак, чтобы я ступал к себе и сам удалился.
Зайдя в свой домик, я первым делом смыл с себя всю кровь и пот. Во мне не было сожаления содеянного. Это животное заслужила своей участи. Ему дали каплю власти, а он почувствовал себя имеющим права так обращаться с другими. Никто из них не заслуживает, чтобы жить: никто из них, кто использует других на потеху себе; никто из них, кто заставляет других страдать.
— Они не должны жить, — прошептал я, глядя в потолок.
— Ты стал сильным… и жестоким, — произнес Дарк во время перерыва на тренировке, намекая на случившееся.
— Я лишь стал относиться к другим, как они того заслуживают.
Он посмотрел на меня; кивнул каким–то своим мыслям и произнес:
— Я уже встречал подобных тебе, судьба с которыми отнеслась не справедливо. Проходя через все это, они начинают думать, что все в этом мире делится только на черное и серое. Не бывает чего–то хорошего; не верят в добро или в ту же любовь. Их сердца черствеют, а вместе с тем цель их жизни становится мщение. Только вот они не останавливаются. Они мстят сначала тем, кто сделал им больно; тем, кто сделал их таковыми. Потом они начинают мстить всем, кто хоть как–то с этим связан. Но и это не конец: они мстят всем, кто хотя бы частично напоминает им их. В конце концов, они остаются посреди пепелища. Без цели, без воли, без любви. Жизнь их и есть это пепелище. Будь осторожен, прошу тебя. Я не прошу тебя простить их всех, но, я прошу тебя, умей остановиться вовремя.
— Я не такой. Мне не нужна месть. Мне нужна только свобода.
— Убивая всех, кто косо на тебя посмотрел — не есть путь к свободе.
— Откуда ты знаешь? Ты никогда не был рабом, — огрызнулся я.
— Не был и не знаю. Но знаю, что это заведомо ложный путь.
— Я не хотел становиться таким. Ты же знаешь. Они меня сделали таким.
— Не перекидывай ответственность на других. Да, они сделали тебя таким, но ты сдался. Сдался и принял их правила.
— Что ты предлагаешь? Не убивать их, — посмотрел я на него.
— Этого я не говорил.
— Тогда что? — выкрикнул я раздраженный.
Он ничего не ответил. Молча смотрел на меня, напряженным взглядом. Я понял, что он дает мне время успокоиться. Дать голове остыть. Так я и поступил: одно из преимуществ быть берсеркером — это контроль своих гормонов. Перекрыл выработку адреналина, унял сердцебиение, понизил кортизол, чуть добавил эндорфина.
— Тогда что? — сказал я уже спокойно.
— Не становись как они: береги в себе человека.
И он был прав. Я не они: я не животное. Хотя сравнение с ними — это оскорбление животных.
— Хорошо. Я так и сделаю.
Далее мы продолжили наши ежедневные тренировки. Он закидывал меня всякими своими волшебными штучками, а я — либо изворачивался, либо просто принимал их на себя. Иногда программа менялась от простого объяснения теории до настоящей дуэли. Если в самом начале он избивал меня как ребенка, то сейчас бой проходил, в основном, на равных, а порою и вовсе оставался за мной.
— Ты сильно вырос, — порадовался он за меня.
— Все благодаря тебе.
— Перестань. При всем моем желании я не смог бы в столь короткое время достичь таких результатов.
— Не принижай себя.
— А ты не возвеличивай меня.
— Может, остановимся на взаимном лизоблюдстве? А то мне надо поберечь эти силы для приема.
И мы залились смехом. Вытерли слезы, успокоили животы.
— Дарк…
— М?
— Могу кое о чем спросить? — поёжился я.
— Сначала спроси, а уже потом решим можно ли.
— Как так получается, что сейчас идет война, а они все живут так, будто ничего и не происходит. Все эти пиры, игры.… Разве им не должно быть страшно?
— Ну, тут все просто: война ведь где–то там, а они здесь.
— Как–то это…
— Беспечно?
— Да. И глупо, пожалуй. Очень глупо.
— Я согласен с тобой. Но вот такие вот они люди. И ничего с этим не поделаешь, — пожал он плечами. — А хотя знаешь: может они боятся, но за всеми этими действиями пытаются скрыться от этого.
— А если враг будет у ворот, то, что тогда? Я имею в виду тебя сейчас.
— А что я? Я просто уйду еще на подступах этого самого врага. Я, человек, не обремененный домом или семьёй. Мой дом там, где я.
— Понятно…
И было в этом слове немного, тщательно скрываемой, грусти.
