Мы вышли из хибары. Чуть пригнувшись и постоянно оглядываясь вокруг, прячась во тьме, пытаясь затеряться в гуще кустарников, рысцой бежали за дом, где забор был скрыт такой же густой листвой. Пару раз чуть не наткнулись на патрули. Но мои обостренные чувства давали обнаруживать их в последний момент загодя, и успешно их обходить. Первый раз в жизни я был благодарен людям, что они не очень–то следят за гигиеной.
Мой обостренный слух слышал, как сердце Эврисфеи готово выскочить из груди. Я погладил ее по лицу своей ладонью, мягко посмотрел в ее карие глаза и слегка улыбнулся, получив такую же улыбку в ответ.
— Не бойся; все получится.
И мы продолжили путь. Наконец, преодолев последний отрезок пути, мы залегли у забора, за большим кустом.
— Нужно торопиться: скоро уже начнется и они поймут, что нас нет, — сказал я и первым полез наверх забора.
Можно было просто перепрыгнуть. Благо я это мог. Но это могло создать шум, и к тому же Эврисфея так не сможет. Лег на верхушку забора животом, и свисая головой вниз, протяну руки, чтобы помочь ей забраться.
Забор был преодолен.
— Повернись, — я руками обхватил ошейник и приложив усилия разорвал его.
На ее шее была четко видна белая полоса, куда не могло солнце достать своими лучами. Она потянулась своим тонкими пальцами к шее и водила по ней, не в силах поверить в происходящее.
— Я еще никогда не была без ошейника. Это так приятно, — улыбнулась она.
— Привыкай — это и есть свобода.
Теперь надо избавиться от своего. Сделал пару глубоких вдохов, собираясь с силами, и послал резкий импульс. По задумке этот импульс должен был разрушить тот маленький связывающий узелок, который остался. Неделями по несколько часов в день я словно ножичком стирал бетонную плиту. Но в момент, когда импульс должен был разрушить; вместо этого он только усилился, и накатила такая сильная боль, что из меня вырвался ужасающий крик, и тело забилось в конвульсиях. Не помню, сколько я так пролежал, но, когда очнулся, увидел перед собой Радогира а и Гронда. В стороне стояла Эврисфея с заплаканным видом, с уже ошейником на шее.
— А я уж начал считать, что ты понял, что к чему, — протянул Радогир, мерзко улыбаясь. — Видимо ты глупее, чем я думал. Жаль.
— Эврисфея…нет, — простонал я, — только не ее.
После этих слов он засмеялся так сильно, что были видны его коренные зубы. И было в этом смехе что–то такое с нотками издевки, не объяснимое, словно он знал что–то, о чем я не догадывался.
— Дурачок. Глупый, наивный дурачок. Ты думал, сможешь так просто избавиться от ошейника? Ты будешь работать у меня с шести утра до шестидесяти лет, — унял он свой смех.
Затем подошел к ней; легонько приобнял и поцеловал ее, и она тут же ответила взаимностью. Они слились в страстном поцелуе, как молодые любовники. Кое–как отцепившись друг от друга, он шлёпнул ее по ягодицам, и она кокетливо покрутила бёдрами. После этого они оба посмотрели на меня: он с ехидством; она с презрением.
В этот момент я все понял: меня обманули; устроили проверку; провокацию. Что я почувствовал? Не знаю. Наверное, подойдет ближе всего слово опустошение. Именно это — пустота.
…и отчаяние, и разочарование, и злость.
Он подошел ко мне; наклонился вплотную к уху и заговорил так, чтобы слышать его мог только я:
— Ты что правда думал, что она от меня сбежит? Ты все еще не понял, что она моя вещь? Как же ты меня разочаровал. Ты. Тоже. Моя. Вещь. — последние слова он отчеканивал, и каждая из них эхом отдавалась в моем сознании.
Я же продолжал сидеть, как истукан ни на что не реагируя.
— Я ведь… — прошептал я.
— Не грусти, — выпрямился он во весь рост, — в жизни такое случается. А теперь вставай или я пинками тебя подниму. Приём начинается. И ты же, тем более, мне обещал, что будешь вести себя там очень хорошо. Ну, пойдем.
Снова я никак не отреагировал.
— Я ведь любил ее, — мой шепот едва был слышен даже для меня.
— Вставай, говорю, — сильный удар ногой пришелся мне прямо по лицу.
От неготовности я упал навзничь. С носа хлынула кровь, но я быстро ее остановил. Как бы это не прозвучало, но этот удар именно то, что мне нужно было сейчас. Я встрепенулся и поднялся на ноги.
— Вот так лучше. А теперь приведи себя в порядок. Нам пора.
Пока шли к дому, я старался не поднимать глаза, чтобы они не выдали моих мыслей. Мысли, которые придумывали различные способы их смерти. От сжигания их заживо, до расчленения их тел; от скармливания их голодным собакам, до…не знаю даже, моя фантазия еще не настолько изощренная.
Не знаю, что это: любовь или мимолетная влюбленность, но я чувствовал себя брошенным. Если бы кто–то взял нож и всадил его по самую рукоять в моё сердце — не было бы так больно как сейчас. Игла предательства вонзилась в грудь, надломилась, и осколок этой самой иглы путешествовал по артериям, разрывая меня изнутри.
