Всё это Вета прокрутила в голове, лёжа в постели и вспоминая свой сон. Пели птицы, было душно. Образ этих детей какое-то время преследовал её, пока она готовила завтрак — заваривала чай, резала хлеб. Задумчиво помешивая в кружке, она думала — откуда берутся такие дети? Если у них такие же дикие родители, как они выжили? Как эти родители не угробили их? Счастливая случайность? У неё в доме жила женщина, у которой была дурная слава на всю округу — она постоянно водила к себе разных мужиков, устраивала пьянки-гулянки и рожала детей. Двоих забрали в детдом, несколько умерли. Вета слышала, как бабушке говорила соседка, что дети эти умирали, никому не нужные, что она кормила их подслащенной водой, а не молоком, что они часами плакали, что их находили мёртвыми и по ним ползали тараканы. Вета приходила в ужас от услышанного — здесь, в их доме, творится такое! Что стало с теми детьми в детдоме? Что стало с той девчонкой — спилась, сторчалась? Чаще всего их судьба была предрешена, и от этого было грустно и мерзко. Не мне вмешиваться в божественные планы на каждого из нас, думала Вета, но я не могу смириться с этим. Как понять, когда всё пошло не туда? Почему эти люди стали пить, почему опустились? Почему потянули своих детей на дно? Что заставляет нас делать так, а не иначе, что определяет нас? Вряд ли они хотят быть алкоголиками и наркоманами, но они не могут по-другому. Вета понимала это где-то в самой глубине души. Не про пьянство, а про отсутствие выбора. Как будто у тебя в груди неведомый магнит, и ты чувствуешь, что он тянет тебя, он задаёт направление, и ты не в силах сопротивляться. Можешь решать и менять что угодно, но в итоге будет так, как хочет он, и ты всегда это знаешь, даже если не признаёшься себе. Ты всегда знаешь, как оно будет, как бы ни противился и ни отказывался в это верить.
Куда тянет меня мой магнит? — думала Вета. — В сны, в воспоминания, которых не было, в фантазии? Что направляет меня, куда я иду? Вяжу плед, который похож на карту неведомой страны, но где же сама эта страна?
Думая так, Вета медленно сыпала крупинки корма в аквариум, растирая их пальцами. Рыбки подплывали к поверхности и заглатывали их. Крупинки были такими маленькими в ветиных пальцах, а для рыбы казались большими, как если бы Вета проглотила батон хлеба целиком.
Сны — вот то, что поддерживает во мне жизнь здесь.
Она вспомнила всё, что снилось ей в последние месяцы — вульгарную женщину, мудрую шаманку, мальчика с формулами на доске, мальчика-убийцу, девочку со скрипкой, наглую девицу, парня с овчаркой и мальчика-дикаря. Они все кружились рядом, не давая покоя. Что-то в них нужно было разгадать. Вета подошла к окну, стала блуждать взглядом по деревьям, по небу. Женщина — это Ида. Если бы она не была доброй и у неё не было бы столько любви в сердце, стала бы той теткой в вычурном платье, которая просто прожигала бы свою жизнь, свою силу, не умея её правильно применить.
Девочка — Регина. Ей определённо нужно выражать себя в творчестве, открыться миру с этой стороны, ведь когда-то она робко попросила Иду отдать её в музыкальную школу, да что-то там не получилось тогда. И всё пошло не так. Она удивительно красива, но будь она уверенней, стала бы заносчивой стервой. Значит, всё-таки всё пошло так. Эти качества даны нам как предохранитель от пороков, которые хлынули бы из нас, если бы ничто их не уравновешивало.
Мальчик — Марик. Умный, гениальный Марик, который может стать блестящим учёным или инженером, при этом он добрый и отзывчивый, и не будь у него этих качеств, стал бы бездушным злодеем, использующим свой дар совсем не во благо.
И парень — конечно, Эрик. Сильный, статный, но при этом душевный и верный друзьям Эрик — он уважает всех и никого не даст в обиду, особенно братьев наших меньших. Не будь в нём этой доброты, стал бы жалким воришкой или бандитом с района.
Разложив по полочкам свои сны, Вета стояла ещё какое-то время в оцепенении. Она чувствовала, что живёт где-то на границе двух миров, в третьем, который родился от их симбиоза, в нём царят хрупкое равновесие и шаткие договорённости, и всё основывается на эфемерном понятии совести и морали, которые даже нельзя пощупать, и где они находятся, никто не знает.
