В руках можно сжать его (тепло), да уже по крови со стуком в висках разбежалось токами. Лампадки еще нужно протереть маленько. Я не закончил своей мысли, поскольку дверь с грохотом распахнулась, и, держа дверь на вытянутой руке, кто-то из мужиков крикнул запыхавшимся голосом вглубь храма «Ванечку крысы погрызли у Марии». Дверь вернулась без скрипа обратно, тяжелым глухим грохотом разделив время на до и после.
Свечки одинаково качнулись в наступившей тишине, моргнув, и на пару секунд оставшись без золотого нимба. Женщины побросали тряпки, молча кинулись вон.
Я тяжело слез с лестницы, прислоненной к стене, и вышел на улицу. С холма было видно, как небольшими темными фигурками бежали люди с разных сторон, как по воронке стекаясь к одному дому. Я тоже побежал, в висках токала только одна мысль, приходящаяся на каждый второй шаг. Всегда, когда что-то случается непонятное, выбивающее из равновесия, я вывел простое – нужно идти, и считать каждый шаг. «Отец–спаси–и–помилуй–нас», по слову на каждый шаг. Стоило оставаться внутри этих пяти шагов, тогда вскоре возвращаешься в спокойное состояние, откуда можно разговаривать, отвечать на реплики, и слышать других людей. В этот раз не сработало, и на «Отец» я спотыкался и спотыкался, и в голове продолжало стучать «Всё кончено», «Всё кончено», «Всё кончено».
Быстрее было бежать не по дороге, а срезав треть – прямо по холму вниз, напрямую. Под ногами беспокойным морем трепыхался молодой ковыль, ветром перекатывались цветущие тяжелые макушки. Но не капитаном чувствуешь себя в этом поле, а уведшим чужую лодку, без весел оказавшимся посреди светло-зеленых волн, равнодушно хлещущих через борт и вращающих нос. «Отец-отец-отец» беспомощно пытался вернуться я в разумное состояние.
Но от мелькания тускло переливающейся травы закружилась голова, и я снова бежал, сипя беззвучно «Хоть бы живой». Были еще видны следы пробежавших тут же, по короткому пути, с широким расстоянием между пролежнями. По двору бегали куры, кучей стояли молчаливые ребята, бабы плакали.
Я пробираюсь между плотно стоящими людьми, кругом стоящими вокруг полулежащей посредине двора Марии, что держит чурочку дерева в руках, как младенца, и озирается по сторонам, как будто не понимает, что происходит. Чуть поодаль лежит комком Ванечка, сжавшегося до нечеловеческих размеров, вывернутые кровяные веки, с измолотым, как по гигантской терке проведенным тельцем.
Я беспомощно верчу головой по сторонам, наконец останавливается взгляд на висящих белых простынях по двору. Срываю первую попавшуюся под руку тряпку, и укрываю, укутываю Ванечку с головой, покрепче, подальше от людских глаз. Пахнет квасными черными корками, чем-то кислым. «Всё кончено» Стучит у меня в висках. Я подхожу к Марии, что так и сидит, некрасиво раскидав голые ноги, не глядя на задравшуюся красную юбку.
– Мария, ты же знала. Ты же знала, что в подполе крысы? – Тормошу её сильно за плечо. Она не отвечает мне, хотя смотрит стеклянными голубыми глазами в лицо, открывает рот, и беззвучно смыкает губами. Походит кто-то из мужиков.
– Муж её Степан не вернулся вечером, как ждала она его. Он заночевал в Ивановке на соломе во дворах. А она переживала, весь вечер молилась, пока не заснула там же, у икон.
А про мальчишку, что в подвал загнала, чтобы не мешался, забыла. Утром Степан пришел, дома тишина, жена спит, свечки догорели. Как еще дом не зажегся? Искать начал сына, и нашел. Марию не сразу добудился.
– Ты же знала? Ты же всё знала Мария! – Я продолжаю повторять одно и то же. Растеряно встаю, и случайно пересекаюсь взглядом со своим отражением в мутном стекле оконца сеней, что отстроено рядом с домом. Но вижу не одно, а три своих лица. Нос у того, что посередине расплющило, и глаза сбились в кучу, а у тех, что по краям глаза широко расставлены, но носа почти нет, такой он тонкий, ломкий и карикатурный. Я покрутил головой влево-вправо, стараясь прогнать морок, но все три головы повернулись ко мне разом, и строго глядя, не отрывая взгляда, тоже завертели строго «нет-нет-нет». Я в испуге отшатнулся от стекла.
Никуда не деться никому отсюда. Господи помоги. Шатаясь, я шел от человека к человеку, заглядывая в пожелтевшие лица. Все они казались мне одинаковыми, а речь растягивалась в непонятный набор звуков, словно гомон птиц на поле утром, переходящий от визгливого щёлканья в пронзительный крик.
Мне душно от страха, кружится голова. Я вижу разные огоньки лампад: красные, зеленые, розовые, голубые – тихими маячками разбросаны повсюду, чуть отсвечивая от окон, труб, заборов. Развернувшись, я иду через толпу, не глядя на лица, не отвечая на окрики.
