– Нам руки отдавайте, пучеглазые, слышите? – Пискляво прокричал голос из кустов. Рыжие вихры показались из-за листвы, и колесо перекати поля, что она встретила раньше, вывалился с трудом на тропу.
– Аукыээээээ. – Без выражения промычал в ответ мужик в тулупе. Скрутив отцу Павлу руки за спиной, две женщины, с растянутыми в безмолвном крике ртами рывком подняли его с земли, лежащего лицом вниз, и повели обратно на свою поляну.
– Что это он сказал? Кто-нибудь понял вообще? – Рыжая башка закрутила по сторонам, сощурившись. Другие головы молчали, чуть гудя плотно сложенными синими губами, и прикрыв глаза. – Вечно они так. А нам руки нужны! – Перешел он на визг.
Ловцы шли гуськом, один в след другому. Лица их ничего не выражали. Напряженные рты землисто-серого цвета подрагивали, словно жили свой отдельной жизнью, и были готовы что-то сказать. Но сами ловцы молчаливыми тенями скользили мимо.
Уми отошла с утоптанной тропы, боясь, что они обнаружат её, наступят или заденут своими длинными большими руками. Но они, казалось, её не замечали.
– О, и Расщеколда тут. – Равнодушно послышалось от удаляющегося колеса тел, замыкавшего эту колонну. Никто не кинулся её ловить, никто не обернулся даже. Приминаемая трава постепенно распрямлялась, медленно вставая обратно из-под тяжелых ступней.
– Её звали Лидия! Слышишь? Ли-ди-я! – Чуть помявшись крикнула она вслед, когда вся процессия уже прошла мимо. Отец Павел чуть обернулся, в пол оборота головы. Он улыбался. Ветки дернулись, и через минуту не было слышно ни шагов, ни дыхания, ни шума ветра, что трепал макушки деревьев всю ночь.
Сердце стучало глухо и часто. Идти было не легко. Кругом были высокие сосны, и темнота. Узкая, еле различимая тропинка, шла вниз, перешла в крутой спуск вниз, и исчезла совсем. Уми продиралась через молодые деревья ещё какое-то время, пригибаясь под ветками и уходя немного влево. Она знала, что ей не найти никого, но шла, лишь бы не останавливаться. Иногда вскидываясь, и прислушиваясь к звукам. Ничего. Тишина. Только ветер поднялся, знобит макушки сосен.
Наконец, ноги устали так, что невозможно было даже присмотреть себе хорошее место на ночь. Подойдет любое. Она рухнула всем телом на мягкую, чуть влажную траву. Рядом с огромным поваленным деревом. Втянула носом влажные, чуть гнилые запахи, и прижалась лбом к земле, и сразу же перевернулась на спину, раскинула руки по сторонам, и лежала так, пока незаметно не заснула.
Утром шея от долгого неподвижного состояния не двигалась, и болела при любом малейшем кивке. Она выбралась из-под большого выворотня, когтистыми корнями отгонявшего всякого, кто сунется случайно со стороны, откуда она пришла на эту поляну вчера. Но она не учла, что с другой стороны начинался черный лес. Неприветливо смотрел он на неё, словно частоколом обнося что-то потаённое, скрытое в глубине. Нельзя даже сказать, что лес изменился, нет. Этот лес заканчивался резко, густая растрепанная трава росла по изогнутой линии, не налезая на другую территорию.
«Другая территория» – Прошлёпала сухими губами Уми. Сглотнув, больно саданула по пересохшему горлу.
Обгоревшие, как при пожаре, мертвыми бустылами стояли сухие деревья. Под ними желтел сухостой, побуревший по краям. Вокруг неё еще росла примятая зеленая трава, а через несколько шагов, без нейтральной зоны, начинался сухой, рассыпающийся при каждом шаге на десятки мелких иголок мох.
«Убежать бы. Но куда? Куда отсюда бежать?» – Уми крепко сжала колени кольцом рук, тревожно вглядываеясь в другой лес. Потом медленно встала, отряхивая с коленей и плеч сухую траву, и прилипшие сосновые иголки. Чуть помедлила, нарочно долго рассматривая бледную зелень травы под ногами, россыпь камней у звериной тонкой тропы, рассекающей кусты, и медленно перешла в другой лес.
Ни тропы, ни дорожки. Но ни подлеска, ни кустов тоже нет. Те деревья, что невозможно обойти, приходится перелазить. Но это ничего. Было что-то пугающее не в самих обгоревших мертвых деревьях, а в тишине вокруг.
«Внутри леса никто не ходит» – Осенило её. По земле не валялось ни оторванной коры, что боком или лапой мог зацепить зверь, ни примятой земли, ни отломанных случайно веток, пока кто-то пробирался в чащу.
Сучковатые деревья, или вовсе сухие стволы, с черным налётом сажи, или какой болезни – стояли, как в безвременье застряли, не тлея, и не разваливаясь на части. Внутри лес становится всё гуще, сухие деревья становятся выше, и идут чаще, практически закрывая небо. Под ногами мерно ломается мох.
Она шла, считая шаги со скуки, сбиваясь, и начиная заново, стараясь на каждый счет посильнее придавливать сухие тонкие макушки ломкого мха.
Долгое время ничего не менялось. Сначала она услышала новый звук.
