– Ну, я пошел… – снова проговорил Леня, и она прохрипела тихим шепотом:
– Да… Иди, конечно…
А что еще надо было делать? На колени падать и рыдать, заламывая руки? Прости меня, любимый муж, больше так никогда не буду?
Может, и надо было. Только сил не было. Да еще и сонливость напала, такая, какая бывает при высокой температуре. Когда все равно, что за пределами этой сонливости происходит… Провалиться бы в спасительную горячую бездну и плавиться там, как воск. Действительно, что уж теперь… Как будет, так и будет… Только одно и понятно – беззаботная и счастливая жизнь закончилась, по-прежнему больше не будет и быть не может. Сама виновата, сама все испортила и оболгала.
Было слышно, как в прихожей тихо закрылась дверь. Леня ушел. Все, можно проваливаться в горячую бездну. Где ты, спасительная сонливость?
А нет тебя. Ушла, передумала спасать. И поделом, что же. Мучайся теперь запоздалым раскаянием, ощути до конца свое сучье ничтожество. А как себя еще назовешь? Именно так. Не в бровь, а в глаз. А еще представь себя на мужнином месте – каково ему было такое услышать? Еще и защищал ее перед матерью Джаника, грудью на амбразуру бросался… Уж лучше бы не был таким благородным, наверное, ей сейчас легче бы было!
По телу пробежала волной слезная лихорадка, ударила горячо в голову. И заплакала горько, одновременно радуясь этим спасительным слезам. Не успев вволю наплакаться, уплыла в сонное желанное забытье. Наверное, недолго и плавала – вдруг ощутила, как кто-то трясет ее за плечо.
– Мам! Мам… Проснись…
Подняла голову, увидела Юрку. Он стоял над ней с испуганным и жалостливым лицом, говорил что-то. Стряхнула с себя остатки забытья, прислушалась…
– …Извини, что я тебя разбудил! Но я просто испугался… Ты вроде спишь и в то же время будто не спишь, а плачешь… Давай я тебе лекарства успокоительного накапаю, что ли? Давай валерьяночки, а?
– Не надо, Юр… Все нормально…
– Да где нормально! Я что, слепой и глухой? А папа где?
– На дежурство ушел…
– Так он же только с дежурства!
– Сказал, Петрова заменить надо…
– А… Тогда понятно. Да, я все понял, мам…
– Что ты понял?
– Ну… Все понял. Я ведь все знаю, мам. Я у Джаника только что был…
– О боже… – болезненно прошептала Марсель, снова отворачивая голову к стене. – Не надо, Юр, не говори больше ничего, пожалуйста… Прошу тебя…
– Хорошо. Я не буду. А только ты бы встала, мам, а? Пойдем на кухню, чаю попьем… Тебе, наверное, и съесть что-то надо, видно же, что ты давно ничего не ела. Лицо вон бледно-зеленое. И под глазами круги. Пойдем, а? Я ведь не отстану, мам.
– Что ж, пойдем… Если ты хочешь, пойдем.
Не хотелось подниматься, конечно. И отлежаться, отмолчаться нельзя. Потому что Юркиной заботой нельзя было пренебречь, потому что это получалось уж слишком… Слишком несправедливо по отношению к Юрке. Он и без того относится к ней лучше самого хорошего сына, а она…
На кухне он принялся суетиться вокруг нее, как будто она была тяжелобольной, заглядывал в глаза так участливо, что приходилось поневоле опускать их, внимательно разглядывая чай в чашке или сыр на бутерброде. Вдруг Юрка сел напротив, проговорил тихо:
– Мам, ну перестань, чего ты…
– Юр… Не надо, а? Я не в состоянии сейчас что-то объяснять.
– Да не надо мне никаких объяснений! Хотя погоди, я понял, кажется… Ты боишься, что я тебя презирать стану, да? Нет, мам, не стану, не бойся.
– Юрка…
– Да, я все знаю. Я сегодня у Джаника был, но Наринэ Арсеновна меня к нему не пустила. Он у нее под домашним арестом сидит, без связи с внешним миром. А со мной она побеседовала, конечно. И я ей так ответил, что она меня прогнала… Так что не переживай, я все знаю и не презираю тебя. Поняла?
– Спасибо, Юр… Если б ты знал, как мне стыдно сейчас… Так стыдно, что умереть хочется.
– Да я понимаю… Но ты погоди умирать, мам. Дело в том, что я про Джаника и тебя все давно знаю, Америки в этом вопросе не открыл.
– В каком смысле? Что ты знаешь давно?
– Ну… Помнишь, мы с Джаником сильно подрались в седьмом классе? Тебя еще в школу вызывали, помнишь? А потом мы с ним не разговаривали полгода.
– Помню, что подрались… А вот из-за чего – не помню…
– Так мы никому и не сказали, из-за чего. А на самом деле мы из-за тебя подрались, мам. Джаник мне тогда признался, что любит тебя по-настоящему, как взрослый, на всю жизнь, а я ему за это по щам дал. Мы потом помирились, но Джаник от своих слов так и не отказался. Так что я все это давно знаю, мам… Да и что с ним поделаешь, правда? Нельзя же приказать человеку, кого можно любить, а кого нет? Если даже кулаками из него эту любовь не выбьешь… А поддал я ему как следует, между прочим, ребро сломал.
– Да, я помню, как Наринэ Арсеновна возмущалась, даже вопрос ребром ставила, чтобы тебя из школы выгнали… Помню…
– Ага, мы тогда всех этой дракой перепугали! А главное, никто понять не мог – лучшие друзья, и подрались так зверски? Но директор у нас нормальный мужик был, закрыл на все глаза. Подумаешь, говорит, в мужском мире всякое бывает! А на маму Джаника ты не сердись, ее ведь, наверное, тоже понять можно.
