И Рихард сфотографировал его на комм, босого и в грязной рубахе, Эрчер на фото смотрит с ненавистью и одновременно удивлением, удачный кадр.
========== Глава 7 ==========
Эрчер Веллинг
Эрчер думал о Лонгдале. Он не вспоминал свою родину почти двадцать лет, а, оказывается, все это время она жила где-то глубоко в душе, и теперь он не мог избавиться от бесконечно всплывающих картинок. Вот сырая земля пачкает его пальцы, он срывает в лесу первые ландыши и мнет их за спиной, решаясь подарить девушке. Ее зовут Натали, и обычное имя кажется ему волшебным, они гуляют по городу, ночные проспекты и площади тонут в серебристом тумане, острые шпили плывут над горизонтом, ее дыхание пахнет ванильными пастилками, и поцелуи такие сладкие, а в парке цветут липы и белеют статуи…
Он слышал об альвеймской коррекции и знал, что угрозы Рихарда — совсем не пустые. Но невозможно было поверить, что сейчас он потеряет Лонгдаль, что родина перестанет что-либо для него значить, что Эрчер будет способен ее предать. Зачем Рихард это с ним делает, неужели готов унижаться сколько угодно сам и унижать Эрчера ради своей болезненной страсти? Нет, такого не бывает, наверняка это был лишь процесс вербовки, должно быть, коррекция требует предварительной обработки.
Охранник толкнул его в в спину, заводя в какой-то кабинет.
— Лонгдалец, как занятно, — сказал врач и закрепил зажим у его челюсти.
“Нет, нет, нет, я не сдамся”, — думал Эрчер, и ему казалось, что в голове что-то шевелится. Шлем начал ровно гудеть, и этот шум все усиливался, в нем слышались обрывки слов и музыкальных фраз, чьи-то вскрики. Врач смотрел на него изучающе, и глаза у него нездорово блестели, как у пьяного. А потом Эрчеру закрыли лицо экраном, и он почувствовал, что тонет в мешанине образов, на которые был вынужден смотреть, не имея возможности сомкнуть зафиксированные веки.
Он закричал и забился, не в силах выносить бесконечной, засасывающей его спирали, сейчас он бы сделал что угодно, лишь бы вырваться. Но, конечно же, спираль не отпустила его, она состояла из множества серых шестеренок и углов, которые медленно наматывали его сознание на свои оси.
Где-то посреди этой спирали, в одной замкнутой клеточке его разума, к нему вышел человек без лица и сказал:
— Ну, вот и все. Как ты себя чувствуешь?
Он никак себя не чувствовал и поэтому не ответил. Кто-то стукнул его в живот и громко приказал говорить. Он слегка согнулся, пережидая боль, а потом снова выпрямился, плечи разведены, спина прямая, как его учили когда-то. Надо было говорить, но слова с трудом собирались, не хотели цепляться друг за друга своими выступами и зубчиками.
— Все серое, — сказал он.
— Прекрасно! — обрадовался человек без лица. — Твое имя.
— Триста шестьдесят два, — сказал он, именно из стольких шестеренок состоял безликий.
Окружающие его люди перестали радоваться и даже пару раз его стукнули. Он отошел от них подальше, сквозь шестеренки ходить было трудно, но он не намерен был сдаваться, шел все дальше, пока не наткнулся на стену. Она была плотная, никаких зазоров между серыми зубчиками, дальше не пройти. И он пошел вдоль нее, ведя рукой в поисках проема, и почти нашел его, но был грубо схвачен и приведен назад.
— Твое имя Эрчер Велле.
— Как это мило, — отозвался он, почему-то эти слова не надо было составлять, они вылетели из него уже сцепленными.
И его ударили по щеке:
— Твое имя Эрчер Велле. Повтори, как тебя зовут.
— Никак, — ответил он, ведь имена и слова скользили серыми тенями, а разве можно удержать в сомкнутых руках тень.
Его куда-то тащили и что-то спрашивали, и сначала он все пытался различить их лица, у людей же бывают глаза и лица, а не одинаковые гладкие болванки. Но это оказались вовсе не люди, и он перестал на них смотреть. Только их прикосновений было не избежать, и они были отвратительны, резиновый пластик и холодный металл, шевелящиеся зубчики и шестеренки.
Но ко всему отвратительному можно легко привыкнуть. И он почти забыл об их присутствии, когда его привели в комнату, наполненную цветом. Ярко горели мониторы, разноцветно перемигивались индикаторы, и сияли датчики. Кресло навигатора мягко спружинило под его весом, а кубы управления закружились стройным скоплением шестеренок, и на этот раз у каждой них были и цель и смысл. Изображения врагов вспыхивали оранжевым, и он тоже кружился вместе со всеми углами и шестеренками в этом летном тренажере, в рубке истребителя звездного класса 30-Т. Оказывается, военным летчиком быть легко и приятно, зря он потерял столько времени.
А потом враги закончились, и тренажерная рубка начала выцветать. Он посидел еще немного в этой комнате, в ней было двенадцать экранов, 569 индикаторов состояния, группы по 16-37, 213 переключений, 11…
Он встал и направился к выходу, серое пространство распадалось углами, э т и его не трогали. Э т и были, кажется, чем-то довольны. “Отличный истребитель получился, хоть это удалось сохранить”, говорили они. И он почувствовал тошноту, проходя мимо них.
